жванецкий выступление для получения телефона
Номер телефона
Они обе экономят деньги. И правильно.
Дочь в Германии, а мама уже плохо слышит.
Мы уже ей покупали слуховой аппарат.
Я уже его цеплял на себя. Чтоб показать в действии. Регулировал на себе. Потом вставлял ей в ухо. Ей очень понравилось, но носить отказалась.
А тут дочь, попавшая в Германию по состоянию здоровья, зная состояние здоровья мамаши, позвонила мне и быстро продиктовала свой телефон, чтоб мама ей позвонила.
И сэкономила этим огромные деньги.
Я взялся сообщить этот телефон ее маме, своей родственнице, отказавшейся от слухового аппарата категорически.
Здоровье уже не то.
И дело не в том, что я не могу кричать. Когда вырубается микрофон, а в зале полторы тысячи, а тебе нужно еще заглушить смех, чтобы сказать дальше – я с этим справлялся.
Но там же не переспрашивают.
И для них это не так важно.
Ну пропустит букву, спросит у соседа.
А здесь мы оба понимали, причем она тоже понимала.
Причем я говорю из Одессы.
И я не могу поехать и вставить ей в ухо аппарат.
Эта там ничего не понимает по-немецки.
А эта здесь ничего не слышит по-русски.
И я их должен связать.
В больнице в Германии все в порядке, и питание четыре раза в день, и меню, как в ресторане – только жидких четыре выбора, и уколы – укус комара, и чистота. Но телефонный номер у них – пятнадцать цифр плюс сказать «плииз» плюс номер палаты «111» сказать уже по-английски, потому что по-немецки сказать. во всей Одессе.
Ну разъехался народ.
Английский оставшиеся как-то выучили по этикеткам.
Я же тоже не могу о здоровье передавать через Одессу из Германии.
Через мужчину не все передашь. Он искажает все равно.
Так что. Какой выход? Ну какой.
Это уже сейчас, когда восстановился голос, я вдруг подумал, что можно было кому-то переслать по почте номер такой печатными цифрами. Слова по-английски русскими такими большими буквами, зуммер описать словами на бумаге.
Я, к сожалению, пытался устно объяснить, что не подряд, а через этот зуммер.
Вот там у нас первая стычка и произошла. Причем она даже не поняла, что я обиделся. Попытался объяснить, за что я обиделся, а потом продолжал номер диктовать.
Вот лучше было бы ей все это написать, послать кому-то факсом, чтоб ей занесли. Об этом я подумал дней через пять. У меня голос до сих пор не восстановился.
И кстати, только что. Ну только что. Я вспомнил. Она же не открывает посторонним, потому что не слышит дверной звонок.
Это я должен был из Одессы ей звонить, чтобы она открыла дверь, и объяснить, кто придет, что принесет и как этим пользоваться.
Друзей таких близких и терпеливых у меня не осталось, а нагружать посторонних. Нет. Есть какие-то рамки. Даже если он мне чем-то обязан. Нет. Значит, я все делал правильно.
Там телефон 8-10-49-208-309-46210, добавочный 111.
Вот этот добавочный, конечно.
Он меня, собственно, и вырубил.
Аккумулятор в трубке садился дважды.
Ей хорошо, она на проводе.
А у меня радиотелефон.
Я бы на проводе не потянул.
Меня уже на шестой цифре мотало по квартире, било об стекло.
Я потом уже, когда очнулся, смотрю – холодильник открыт. Кофе с окурками. А я не курю. Я его в пепельнице заварил. Что-то ел вроде, уже не помню. Газ включен. Вот ужас. Ну, правда, не полностью. Кот несчастный. И, конечно, вырваны розетки. И телефон, и электричество.
Она же за границу никогда не звонила.
Она и в другой город не звонила.
Экономия всё, и аппарат у них старый, как ридикюль.
И район стал уже центральным.
Ну они там живут уже сто лет.
У них еще диском набирают.
Она говорит, что в кнопочном ничего не слышит. Да.
А в этом слышит, видимо.
Где-то на восьмой цифре у нас погас свет.
В Одессе вырубают веерно.
Так что я перезванивал через час.
На пятнадцатой опять погас свет.
У нас два раза в сутки веерно.
Сейчас прохожу по улице – все здороваются.
Немецкий номер мне кричат.
Слышно было по всей Каманина.
Дети смешнючие, особенно этот «плииз», потом «ван-ван-ван».
И когда я выкрикивал «ноль двести восемь».
— Не ноль двести и восемь, – кричал я, – а просто ноль двести восемь. (Это дети мне рассказали.) Ноль два ноль восемь, – кричал я.
— Нет, не ноль два нуля восемь. А раньше ноль, потом два, потом ноль и только потом восемь.
— Почему потом? – кричал я. – Не потом набирать, набирать надо сразу. Не надо раньше. Нет, ноль два ноль восемь. Это не три нуля. Это ноль, потом ноль, потом восемь.
И тут я вспомнил, что первый ноль набирается только внутри Германии.
Вот тогда я, наверное, и заварил кофе в пепельнице.
Пить я начал на шестой цифре. Как все, по чуть-чуть.
А вдрабадан ушел, когда просил ее повторить, что она записала.
Нет. Я и сейчас. Уже столько дней прошло. Даже не знаю, что это было. Какая-то глубокая депрессия.
Я сейчас не могу не выпить.
Как вспомню ее вариант.
Восемь – один – десять – ноль – два нуля – двести.
Потом восемь – три нуля – девять – сорок шесть. Потом двести.
Она думала, что «зуммер» – это фамилия, его надо пригласить. Потом сказать «плииз» зуммеру и в конце «ван-ван-ван».
Самое главное, что она куда-то звонила.
Спросила, как там себя чувствуют.
Там сказали: «Хорошо».
Спросила, когда приедут, там сказали: «Скоро». С кем она говорила, не знаю.
Они сейчас обе в Москве, благодарят меня.
О немецкой больнице рассказывают с восторгом.
Но эмигрировать больше не хотят.
Она с собой несла три радости: приезд, пребывание и отъезд.
— Вы к жене равнодушны?
— Мне вообще люди не нравятся.
Что ты его ведешь в кино?
Там зажжется экран – и каждая лучше тебя. Веди его в парк.
Акула в Севастопольском океанариуме ест шоколадные конфеты, танцует на хвосте.
Нам в зоопарке приказывают: добейтесь, чтоб у вас слоны размножались.
Я говорю: как они в таких условиях могут размножаться?
Но они не размножаются.
Я так скажу: добиться можно – заставить нельзя.
В клубе знакомств силами самих несчастных проведена проводка и вымыты полы.
— Чего это они всю Одессу перекопали?
Но когда это происходит под большим свисающим куском штукатурки – это не любовь.
Шел суд над директором филармонии, которая находилась в долгах.
Дима Козак сказал: «Надо было во Дворце спорта судить и продавать билеты, может, из долгов вылезли бы».
Жара – плюс тридцать семь. Поезд шел сорок четыре часа вместо тридцати. Вопрос к проводнице:
— Как люди перенесли жару в вагонах без кондиционеров?
— Ой! Людям было плохо. Ой, плохо! Люди падали в обморок. У людей были сердечные приступы. Людей в буквальном смысле откачивали. Я уже не говорю о пассажирах.
Я не та касса, которая не дает сдачи.
— Ей было тридцать девять.
— А! Тридцать девять! Такая молодая!
— Тридцать девять – температура. Ей двадцать восемь.
В Одессе когда-то было столько интеллигенции, что когда один спрашивал, который час, – трое отвечали: «Спасибо».
Когда одна старушка спросила, который час, ее подруга одернула:
— Вот же у меня часы.
— Спрячь! Еще пригодятся.
До того напились, что сработала сигнализация.
— А Игоря нет? А когда Игорь будет. Хорошо-
Когда я работал в порту, самое печальное было сравнивать себя.
Ты бегаешь, а пароходы стоят.
А когда остановился ты – уходят они.
В Африку, в Индию, в Сингапур.
А ты стоишь, где стоял.
И только смотришь и не понимаешь или понимаешь.
Сумерки обещали вечер. Вечер обещал ночь.
И ничто не предвещало утра.
— В Кремль не опаздывают. Если вы опоздаете, вас не впустят, представляете?
— Да. Представляю. Вот как впускают, не могу себе представить.
Англичанин довольно сносно говорил по-русски. Но оказалось, что это мат.
Как это делается
Как это делается! Я в восторге.
Боже! Как это ловко делается. Трансляция съезда, как репортаж из подводного мира. В цвете. Замерев, мы, полчища наивных и дураков по эту сторону экрана, наблюдали с восторгом КАК ЭТО ДЕЛАЕТСЯ.
Кто сказал, что мы ничего не умеем? Бред! Выше всего мирового уровня. Интриги, подготовки, заготовки, сплачивания и рассеивания. Блеск!
— Гибнут малые народы.
— Да здравствует рабочий класс.
— Сила партии в единстве.
— Мы поддерживаем самый прогрессивный строй.
— Нет лекарств, где взять деньги.
И тут неожиданно выходит человек и говорит где, по его мнению, нужно взять деньги. Вот здесь очень важно не реагировать. А дать слово следующему. Он уже говорит о гибели всего живого на Севере. Тут уж действительно неизвестно, что делать, но выходит третий и говорит, что, по его мнению, надо делать в сельском хозяйстве.
Тут и армия напомнила, что она любимое дитя страны и может набить морду любому, кто с этим не согласен.
А вот и пошла работа по выдвижению депутатов, наблюдать которую было уже физическое наслаждение. Это уже шло не под валидол, а под шампанское.
Боже! Как это делается!
Какая работа! Я такого не видел!
— Верно. Да. Хотя. Постой.
А чего тут стоять, когда на подходе следующий кандидат на экологию председателем.
— Будем выбирать, товарищи?
Блеск!! Видишь результаты голосования и думаешь: а может, лучше их назначать.
— Как?! Что?! Только начали.
— Но ведь ничего не принято.
— Вот как раз и время, и все логично. Тут вообще надо подумать, может, и не собираться. Всем на дом разошлют, они дома проголосуют и дома выступят с речами, мы эти речи опубликуем и по домам разошлем. В домах они продебатируются, поступят к нам, и мы по домам рассеем мнение президиума. Не будет этого базара, работа станет гораздо эффективнее, депутат не сможет перебивать депутата, а вплотную займется подсобным хозяйством. Кто против, воздержался.
Блеск! Какая работа. Так это делается. И ничего, что грандиозное зрелище закончилось безрезультатно. Вся страна производит впечатление тяжелоработающей, ничего при этом не производя.
Как это делается
Как это делается! Я в восторге.
Боже! Как это ловко делается. Трансляция съезда, как репортаж из подводного мира. В цвете. Замерев, мы, полчища наивных и дураков по эту сторону экрана, наблюдали с восторгом КАК ЭТО ДЕЛАЕТСЯ.
Кто сказал, что мы ничего не умеем? Бред! Выше всего мирового уровня. Интриги, подготовки, заготовки, сплачивания и рассеивания. Блеск!
— Гибнут малые народы.
— Да здравствует рабочий класс.
— Сила партии в единстве.
— Мы поддерживаем самый прогрессивный строй.
— Нет лекарств, где взять деньги.
И тут неожиданно выходит человек и говорит где, по его мнению, нужно взять деньги. Вот здесь очень важно не реагировать. А дать слово следующему. Он уже говорит о гибели всего живого на Севере. Тут уж действительно неизвестно, что делать, но выходит третий и говорит, что, по его мнению, надо делать в сельском хозяйстве.
Тут и армия напомнила, что она любимое дитя страны и может набить морду любому, кто с этим не согласен.
А вот и пошла работа по выдвижению депутатов, наблюдать которую было уже физическое наслаждение. Это уже шло не под валидол, а под шампанское.
Боже! Как это делается!
Какая работа! Я такого не видел!
— Верно. Да. Хотя. Постой.
А чего тут стоять, когда на подходе следующий кандидат на экологию председателем.
— Будем выбирать, товарищи?
Блеск!! Видишь результаты голосования и думаешь: а может, лучше их назначать.
— Как?! Что?! Только начали.
— Но ведь ничего не принято.
— Вот как раз и время, и все логично. Тут вообще надо подумать, может, и не собираться. Всем на дом разошлют, они дома проголосуют и дома выступят с речами, мы эти речи опубликуем и по домам разошлем. В домах они продебатируются, поступят к нам, и мы по домам рассеем мнение президиума. Не будет этого базара, работа станет гораздо эффективнее, депутат не сможет перебивать депутата, а вплотную займется подсобным хозяйством. Кто против, воздержался.
Блеск! Какая работа. Так это делается. И ничего, что грандиозное зрелище закончилось безрезультатно. Вся страна производит впечатление тяжелоработающей, ничего при этом не производя.
Одесский телефон
— Это кто к нам присоединился?
— Ты разве не слышишь?
— Да слышу я, слышу. Но он молчит. Вы что, подслушиваете?
— Я не подслушиваю. Я из больницы говорю. Мне нужна Мила. Мила, мне нужно мыло. Мыло, мыло мне нужно.
— Вы только что присоединились?
— Да он уже давно говорит.
— Нет, этот, с мылом, давно.
— А вот этот прислушивается. Что вы прислушиваетесь?
— Я не прислушиваюсь. Я жду когда вы закончите. Вы не могли бы положить трубки?
— Почему мы должны положить трубки? Мы начали раньше вас.
— Но я все время попадаю.
— И я все время попадаю.
— Простите, мне неинтересны ваши разговоры.
— А мне неинтересны ваши.
— Алло, товарищи, дамы, господа, я извиняюсь, я из больницы. У нас один телефон на сорок больных. Я умоляю. У меня украли мыло, вы представляете! Алло, Мила?
— Господа, граждане, товарищи, я из больницы, перестаньте! Я снова наберу. Алло.
— Какая Мила? Мужики, я что, голубой? Брось трубку, дай поговорить.
— Алло, граждане, товарищи. Я прошу тишины. У нас очень важный деловой разговор. Буквально три минуты полная тишина. Очень-очень важно.
— Почему же он ничего не сделал? Или ты не давал?
— Почему же он ничего не сделал. Ты все дал?
— И ты сказал что нам надо?
— Почему же он ничего не сделал?
— Может, ты не то дал?
— Успел, успел. Он очено быстро взял.
— И ты ему сказал сколько?
— И ты сказал, что надо подписать?
— Слушай, может, еще дадим?
— Тут главное, чтоб он взял.
— Алло, дама, наберите мне, пожалуйста, 32-48-75, у меня не соединяется.
— Что, вам мало людей в трубке?
— Ну, мне просто очень срочно нужно. Алло, Толя.
— Подождите, я еще не набрала.
— Алло, Толя. Это Толя?
— Какой Толя? Отсоединяйтесь.
— Нет. Толя, Толя, не отсоединяйся.
— Отсоединяйтесь. Я из больницы говорю. Мне мыло нужно. У меня тяжелобольные украли мыло.
— Толя, ты что, в больнице?
— Я из больницы говорю.
— Мила, не слушай, я в больнице. Он врет все.
— Я с Толей разговариваю. Толя, нужно сдать анкеты.
— Так в ОВИР или в больницу?
— В ОВИР. Толя, нужно сдать. Алло, кто там присоединился?
— Евдокия Ивановна, алло.
— Кто там присоединился?
— Это ты ко всем присоединилась, дура нахальная.
— Алло, Евдокия Ивановна, включите телевизор и скажите, звук есть или нет? Алло.
— Вы меня слышите, Евдокия Ивановна.
— Они тут требуют, чтобы вы сказали. Они не хотят приезжать. Они требуют, чтобы вы сказали: звук есть или нет?
— Я не знаю. Шум есть. Шум это звук?
— Я не знаю. Шум, большой шум.
— Лена, скажи им, что звука нет. Шум такой, что звука нет.
— Толя, отдай анкеты, не держи их.
— Б-е-з т-е-л-о-к н-е-т о-т-д-ы-х-а!
— А изображение есть?
— Алло, простите, куда я попал? Я набирал восьмерку. Извините, я сейчас перенаберу.
— Он думает попасть в другое место.
— Да, это мы все опять. А это опять ты?
— Скажите, может, мне вместо восьмерки набрать.
— Воды в рот набери! Со своей восьмеркой. Тут люди двойку набрать не могут.
— Простите, но я поднимаю трубку, там уже кто-то говорит. Вы мне не подскажете, что набрать, чтоб от вас отсоединиться?
— Набери ведро воды и засунь туда.
— Алло, вы мне просто скажите, куда я попал?
— Как же нет, у вас женский голос.
— Вот я набрал 63-25-10.
— Так я попал правильно?
— Вы же сказали, что я попал правильно.
— Вы попали правильно, но вы не туда попали.
— Женщина, что вы уперлись, вы же Клава.
— Какой Игорь. Не знаю никакого Игоря. Вообще не твое дело: я не с тобой разговариваю.
— А я что с тобой разговариваю.
— Слушай, Клавка, я уже знаю твой телефон. Я вычислю твой адрес, я тебе, Клавка, такое.
— Алло, простите, пожалуйста, с кем я сейчас разговариваю? Вот кто в данный момент со мной говорит?
— Бригадир рыболовецкой бригады главврач судоремонтного завода.
— Молодой человек отсоединяйтесь.
— Не хочу. Я вам всем все поперебиваю. Я возьму за свой счет и буду у каждого с утра в телефоне.
— Я не могу до тебя дозвониться.
— Ой не надо, ой не надо.
— Извините. Может, вы все положите трубки, а я наберу восьмерку.
— Hello-y! It is Los Angeles? Do you speak English?
— Да нет, я из больницы говорю.
— Excuse me, I need Maikl Schwanetzkij.
— А, ну это ей надо ночью звонить.
— Да не, он отключается ночью.
— Алло, надо его в Аркадии искать.
— Thank you. I’m repeat.
— Она говорит, что сейчас перезвонит.
— This is Maikl Schwanetzkij?
— Да нет, он сейчас в Москве.
— Да где в Москве, я его видел вчера на пляже. С такими классными телками валялся. Слушай, как они с такой рухлядью. Он же развалина, он же еле дышит.
— Ну вот он на них и еле дышит. А им хватает. Им главное имя.
— Какое такое имя. Ну, Миша. Тоже мне имя. Что она хочет?
— Она хочет справочную.
— Что 09, она все равно сюда попадет. А ты, Клавка, положи трубку.
— А вот, кстати, если мы все говорим, на кого счет придет?
Стали известны последние слова Жванецкого
Продолжение: Кладбище оцепят на время секретных похорон Жванецкого
Михаил Михайлович явно предчувствовал свой уход. Если верить словам близкой приятельницы, то писатель делился жизненными фразами со своими поклонниками только в самые тяжелые моменты.
ПО ТЕМЕ
Путин: Мы сохраним добрую память о Жванецком
Алла Борисовна Пугачева певица
Жванецкий предпочитал веселить публику и дарить ей отличное настроение. Алла Пугачева уверена, что артист не просто так месяц назад ушел со сцены. Михаил Михайлович не только прекратил все выступления и решился на заслуженный отдых, но и закрыл телепередачу. Все виной стало никудышное здоровье сатирика.
Пугающим фактом стала публикация в личном блоге артиста. За несколько часов до смерти Михаил Жванецкий опубликовал строки, в которых призвал россиян улыбаться, даже если это приходится делать через силу. Похоже, что напутственные слова были написаны не самим журналистом, а его близкими и родными.
«Улыбаться. Через силу. Фальшиво. Но обязательно улыбаться», – так звучит надпись на опубликованном снимке писателя.
Напомним, Жванецкий не скрывал ухудшение самочувствия. Ходили слухи, что артист боролся с онкологией. Однако сам Михаил Михайлович называл домыслы неправдой и продолжал вести активный образ жизни.
По мнению большинства поклонников, похороны журналиста пройдут в иудейских традициях. Друзья Жванецкого планируют пригласить раввина. Мужчина, получивший высшее еврейское религиозное образование, должен прочитать над гробом поминальную молитву «Кадиш».