Миф как воплощение первобытного синкретизма
Миф как выражение синкретизма первобытного сознания
«Миф как выражение синкретизма первобытного сознания»
1. Становление и развитие первобытной культуры
Для культурологии важным представляется вопрос о генезисе культуры, то есть попытка теоретического осмысления проблемы зарождения культуры. Термин «генезис» пришел к нам из греческого языка и переводится как «происхождение, возникновение», а в широком смысле означает момент зарождения и последующего развития некоего процесса до определенного состояния. Следовательно, изучение генезиса культуры есть рассмотрение движения первоначальных культурных процессов, приведших к появлению того, что уже можно назвать человеческой культурой.
В этом вопросе так же не существует теории, которая бы однозначно принималась большинством ученых. Тем более, что проблема генезиса культуры есть проблема скорее умозрительная, чем опытная.
Как известно еще со времен сэра Чарльза Дарвина, человек произошел от обезьяны. Данная концепция имеет ряд слабых сторон. Первые же попытки анализа выявляют вопросы, не имеющие ответов в рамках этой теории. Согласно Энгельсу, обезьяны (не люди!) приняли следующие решения: искусственные орудия лучше естественных; обладать сознанием лучше, чем не обладать; вместе трудиться лучше, чем отдельно; переговариваться в процессе труда лучше, чем молчать.
В отечественной философии человек рассматривается как единственный субъект культуры, создающий жизненную среду для себя и формирующийся под ее воздействием. Это значит, что становление мира культуры является результатом длительного процесса взаимовлияния биологической и социальной эволюции. Здесь можно выделить следующие принципиальные моменты: 1) способность общественного человека продуцировать культуру является итогом взаимодействия биологической и социальной эволюции, включающей в себя эволюцию орудия труда, вследствие чего человек не только творец культуры, но и сам формируется на основе труда и культуры; 2) переход от дочеловеческой стадии к человеческой происходил постепенно и прогрессирующим образом в течение длительного времени. Мир культуры тесно связан с процессом гоминизации, с процессом перехода от животного к человеку, одним из аспектов которого является переход от определенных инстинктивных, рефлекторных реакций животного на мир к неопределенности человеческого знания. Действительно, животное обладает инстинктами, связанными с научением, регулирующими его поведение в каждый момент жизни. Исследования в области этологии показывают, что поведение одних животных, живущих в относительно стабильной и неизменной среде, в основном заранее запрограммировано и следует строгому канону, тогда как поведение других животных в условиях меняющегося окружения требует отклонения от стандарта и выбора из нескольких поведенческих альтернатив. Можно сказать, что у животного мир восприятия и мир действия (поведения) сопряжены. У человека же эти два мира опосредованы миром социальной истории и в связи с этим только человек может попасть в ситуацию, когда он действительно не знает, что должен делать.
Таким образом, у человека возникла потребность в принятии надежного решения и определения меры этой надежности. Именно эта потребность и лежит в основе генезиса культуры (мифологии, религии, искусства и пр.) с ее разнообразным арсеналом физических и духовных техник. Только культура дает возможность человеку строить свое поведение на основе предсказания будущих, еще не существующих событий при помощи различных стратегий.
2. Синкретизм первобытной культуры
3. Миф как выражение синкретизма первобытного сознания
Список использованных источников
2. Шалютин Б.С. Общество произошло от обезьяны» // Человек. №3, 2003, 12 с.
Миф как выражение синкретизма первобытного сознания
«Миф как выражение синкретизма первобытного сознания»
1. Становление и развитие первобытной культуры
Особенностью первобытной культуры является, прежде всего, то, что она, образно говоря, скроена по мерке самого человека. У историков материальной культуры вещами командовал человек, а не наоборот. Конечно, круг вещей был ограничен, человек мог их непосредственно обозревать и чувствовать, они служили продолжением его собственных органов, в определенном смысле были их вещественными копиями. Но в центре этого круга стоял человек – их создатель.
Для культурологии важным представляется вопрос о генезисе культуры, то есть попытка теоретического осмысления проблемы зарождения культуры. Термин «генезис» пришел к нам из греческого языка и переводится как «происхождение, возникновение», а в широком смысле означает момент зарождения и последующего развития некоего процесса до определенного состояния. Следовательно, изучение генезиса культуры есть рассмотрение движения первоначальных культурных процессов, приведших к появлению того, что уже можно назвать человеческой культурой.
В этом вопросе так же не существует теории, которая бы однозначно принималась большинством ученых. Тем более, что проблема генезиса культуры есть проблема скорее умозрительная, чем опытная.
Как известно еще со времен сэра Чарльза Дарвина, человек произошел от обезьяны. Данная концепция имеет ряд слабых сторон. Первые же попытки анализа выявляют вопросы, не имеющие ответов в рамках этой теории. Согласно Энгельсу, обезьяны (не люди!) приняли следующие решения: искусственные орудия лучше естественных; обладать сознанием лучше, чем не обладать; вместе трудиться лучше, чем отдельно; переговариваться в процессе труда лучше, чем молчать.
Вторая точка зрения – психоаналитическая – представлена доктором Зигмундом Фрейдом. В своей работе «Тотем и табу» он попытался понять проблему культурогенеза через анализ причин возникновения первых бессознательных психических комплексов. Центральное отличие человека от животного состоит в том, что человек обладает совестью. Она родилась в результате первородного греха, совершенного некими первобытными людьми, которые убили своего отца.
В отечественной философии человек рассматривается как единственный субъект культуры, создающий жизненную среду для себя и формирующийся под ее воздействием. Это значит, что становление мира культуры является результатом длительного процесса взаимовлияния биологической и социальной эволюции. Здесь можно выделить следующие принципиальные моменты: 1) способность общественного человека продуцировать культуру является итогом взаимодействия биологической и социальной эволюции, включающей в себя эволюцию орудия труда, вследствие чего человек не только творец культуры, но и сам формируется на основе труда и культуры; 2) переход от дочеловеческой стадии к человеческой происходил постепенно и прогрессирующим образом в течение длительного времени. Мир культуры тесно связан с процессом гоминизации, с процессом перехода от животного к человеку, одним из аспектов которого является переход от определенных инстинктивных, рефлекторных реакций животного на мир к неопределенности человеческого знания. Действительно, животное обладает инстинктами, связанными с научением, регулирующими его поведение в каждый момент жизни. Исследования в области этологии показывают, что поведение одних животных, живущих в относительно стабильной и неизменной среде, в основном заранее запрограммировано и следует строгому канону, тогда как поведение других животных в условиях меняющегося окружения требует отклонения от стандарта и выбора из нескольких поведенческих альтернатив. Можно сказать, что у животного мир восприятия и мир действия (поведения) сопряжены. У человека же эти два мира опосредованы миром социальной истории и в связи с этим только человек может попасть в ситуацию, когда он действительно не знает, что должен делать.
Таким образом, у человека возникла потребность в принятии надежного решения и определения меры этой надежности. Именно эта потребность и лежит в основе генезиса культуры (мифологии, религии, искусства и пр.) с ее разнообразным арсеналом физических и духовных техник. Только культура дает возможность человеку строить свое поведение на основе предсказания будущих, еще не существующих событий при помощи различных стратегий.
2. Синкретизм первобытной культуры
Синкретизм первобытной культуры проявился втом, что искусство, религия, игры – все это было соединено воедино. Обряд, ритуал, танец, песня были неразрывны, не было также исполнителей и пассивных зрителей. Все были участниками ритуальных действий, творцами и потребителями культуры одновременно.
Постепенно носителем поведенческих форм становится не живая природа, а природа внешняя, неживая. В этот период времени человек научился жить не стихийно, а целенаправленно, не только подчиняясь законам природы (вне и внутри себя), но используя их и подчиняя своим целям. Способ организации общества на этом этапе – кровнородственный. Суть этой организации в том, что степень солидарности, любого типа обязательств и форм поведения одного человека по отношению к другому зависят от степени близости их кровного родства. Человек первобытного общества лишь в незначительной мере отделяет себя от «матери-природы», от жизни племени. Можно сказать, что вообще вся первобытная культура есть культура родовая, культура при – родных связей – между людьми, людьми и окружающим миром, видимым и невидимым. Этимологически русское слово «родство» восходит к Роду – древнейшему славянскому божеству, манифестировавшему плодотворящую, рождающую силу природы. Бог Род как бы продолжается в своём роде, в своих потомках, связывая их в целое. Аналогичные ему божества мы отыщем практически в любой древней мифологии. Хотя представления о Роде стали уже дальнейшим развитием представлений о кровном единстве, что мы будем наблюдать применительно ко второму этапу первобытности. Итак, первобытная культура – культура рода, а потому – крови, в том числе жертвенной крови. Ритуал питья крови (крови тотемных животных, крови родственников) является одним из центральных в первобытной культуре. А кровожадность долго будет присуща и божествам-чудовищам, которых создали люди, и им самим. Хотя кровожадность вовсе не рассматривается как негативная характеристика, ведь выпить чью-то кровь – значит приобщиться к родству, стать своим, или, наоборот, впустить в себя чужое. Как отмечает Л. Леви-Брюль, кровьявляется одной из важнейших ценностных реалий в жизни первобытного человека. Кровь, а затем и просто красная охра, стали одними из первых символов, репрезентирующих важнейшие для человека смыслы («жизнь», «сила», «родство», «здоровье»). Через кровь и её символику попытаемся воссоздать первобытную логику организации мира. Кровнородственные связи в древнем первобытном обществе прошли свои стадии осознания, одной из древнейших является тотемизм. Тотемизм в своей исходной форме – вера в глубокое родство и даже тождество всех членов того или иного первобытного человеческого объединения (чаще всего – рода) с особями определенного вида животных. Этот вид животных является тотемом данной группы людей и тем самым каждого из его членов. В тотемизме в наглядной форме выражено единство всех людей, составляющих данное объединение, и в то же время их отличие от других (чужих, не входящих в тотем), а также от членов всех других человеческих групп. Слово тотем (произошедшее от «ototemon» индейцев оджибве, которое переводят как «его род») можно проинтерпретировать трояко. Все три значения будут иметь отношение к символике крови (идее кровного родства). Во-первых, тотем – это зверь-предок, в этом смысле, как живой зверь, так и его изображения становятся знаками-носителями социального смысла. Во-вторых, тотем – это территория проживания рода, следовательно, не только сама земля, но и любые упоминания, изображения родной территории («карты», рисунки, родные предметы) становятся знаками-носителями общественно ценного. Наконец, тотем – это коллектив кровных родственников. Надо отметить, что кровное родство осознавалось, не всегда реально, как мы это сегодня представляем, а «реально» в понимании древнего человека: как наличие одинаковой крови, пребывающей в каждом из родственников (кровь съеденного зверя или выпитая кровь). Поэтому и здесь возникают знаки-носители смысла. Первобытный человек идентифицировал себя не как нечто индивидуально-своеобразное (через портрет, например), а как принадлежащее к социальному целому (через типовую одежду, татуировку, краску на теле, типовую причёску и т.д.). Следовательно, каждое сообщество имело свою уникальную символику, определяющую принадлежность индивида именно данному коллективу. Так, члены тотема волка, например, должны были носить кисточку из волчьей шерсти, или волчий хвост как головной убор, раскрашивать лицо в виде волчьей пасти, иметь одинаковую условную татуировку на теле. В связи с развитием системы генетически не запрограммированных форм поведения радикально меняется система отношений и взаимодействий в группе. Возникают принципиально новые взаимодействия. Тотемизм породил регламентацию социального действия: сформировавшаяся вокруг тотема система правил стала жестко регулировать поведение. Из главных, связанных с тотемом культурных запретов (табу на нанесение вреда тотему, табу на кровосмешение – инцест) выросла целая система норм, регулирующих социальную и индивидуальную жизнь представителя тотема во всех деталях. Попробуем представить картинумира, характерную для этого периода. Первобытная картина мира базируется на системе бинарных оппозиций как первой логике древних. Бинарные оппозиции – исходное смысловое деление мира на две противостоящие части. Причем в эту систему попадают буквально все объекты и явления. Точкой отсчета и критерием наделения объектов ценностным смыслом можно считать тотемную освоенную территорию как «свою», упорядоченную, безопасную. Все, что удаляется от тотема и опасно для жизни человека, получает негативную оценку. Такие пары, например, как свое – чужое, порядок – хаос, день – ночь, свет – тьма, солнце – луна, верх – низ, правое – левое, имеют прямое отношение к организации жизни по тотемному принципу. Такая логика обычно имеет дело не с изолированными оппозициями, а с их ансамблями, пучками. Выявление бинарных оппозиций является важнейшей стороной методики анализа первобытной культуры, первобытного мифа К. Леви-Стросс убедительно доказал, что важнейшей функций тотемизма является классификация природных и социальных объектов. Действительно, представляется, что организованный, упорядоченный тотем (тотем как сообщество и территория его проживания) – хорошая точка отсчёта для систематизации (упорядочивания) мира. Тотем объединял (являясь символом единства) родственников в коллектив, тотем являлся связующим звеном между человеческим и природным миром, тотем формирует привязанность к территории проживания, «сроднение» с ней, тотем, наконец, обеспечивает своим членам психологический комфорт (пока мы вместе и на своей территории, нам не грозят опасности).
3. Миф как выражение синкретизма первобытного сознания
Мифология – совокупность мифов разных эпох и народов, где миф (с греч. – сказание, предание) является повествованием о первопредках, богах, духах, героях. Мифотворчество возникает в первобытном обществе. В мифах переплетены ранние элементы религии, философии, науки и искусства, причем мифам разных народов присущи сходные и повторяющиеся темы и мотивы: о происхождении мира (космогонические мифы), богов (теогонические мифы), человека (антропогонические мифы), солнца (солярные мифы), луны (лунарные мифы), звезд (астральные мифы), различных человеческих навыков и умений, обычаев и обрядов, жизни и смерти и др. Мифы объясняют устройство вещей и явлений, ход времени, повествуют о конце света, словом, дают единуюкартинумира древнего человека. В первобытном обществе все мифы являлись основным способом познания мира. В мифологических сказаниях накапливался опыт и знания многих поколений. При этом, может быть, ни в одной науке не содержится так много различных гипотез. Со второй половины XIX века черты мифологического объяснения реальности стали обнаруживаться даже там, где их меньше всего ожидали увидеть. Так, мифологические идеи о строении космоса, о возможности во Вселенной разных миров, неоднородности времени и пространства, диалектики прошлого и настоящего, материальности времени, взаимосвязи всего живого, противоречивости бытия, природно-духовной сущности человека, продления человеческой жизни, космичности и вечности жизни, единства живого и косного, их взаимопревращений, искусственного создания жизни, пределов человеческих возможностей и др. в значительной степени стимулировали развитие современной научной мысли. Мифы также выполняли аксиологическуюфункцию: в них сконцентрированы основные духовныеценности древнего человека – добро и зло, справедливость, любовь, счастье, красота, бог, душа, мудрость и т.д. Мифы устрашают, учат, воспитывают, напоминают. Общая черта мифов – синкретичность человека и природы, прошлого и настоящего, вымысла и реальности, естественного и сверхъестественного, вещи и слова, существа и его имени, а также наивное очеловечивание всей природы. Главное для мифологического сознания – вера в излагаемые факты, поэтому и невариативностьмышления, т.е. недопустимость иных толкований и мнений. Все мифы очень образны, наглядны: объясняемые явления персонифицированы, но в то же время в какой-то степени и обобщены. При этом использование архетипов, или смысло-образов в мифах свидетельствует о высоком уровне обобщений: абстрактныеидеи принимают форму наглядно-чувственного образа, символа, аллегории. Таким символом может стать не любой образ, но только тот, который несёт универсальную объяснительную нагрузку (яйцо, вода, земля, огонь, гора, лабиринт, лестница, круг или квадрат и др.). Мифы можно считать знанием, предшествующим философии.
Список использованных источников
1. Полищук В.И. Культорология: Уч. пособие. – М.: Гардарини. – 1999. – 446 с.
2. Шалютин Б.С. Общество произошло от обезьяны» // Человек. №3, 2003, 12 с.
3. Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. – М.: Педагогика-Пресс, 1994. – 608 с.
4. Леви-Строс К. Структурная антропология. – М., 1983. – 170 с.
5. Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. – М.: Правда, 1989. – 397 с.
6. Еремеев А.Ф. Первобытная культура: происхождение, особенности, структура. – Саранск, 1996. – 350 с.
7. Юнг К.Г. О психологии бессознательного. – М.: Канон, 1998. – 286 с.
8. Лосев А.Ф. Форма – стиль – выражение. М.: Мысль, 1995. – 316 с.
Синкретизм первобытной духовности; проблема мифологической рациональности
Синкретизм характерен и для первобытной духовности: эмоциональное и рациональное в ней слиты в одно неразделимое целое; но это опять-таки не та гармония ума и сердца, о которой будут мечтать впоследствии все гуманистически настроенные мыслители, а примитивное единство, имеющее своим основанием неразвитость обеих сторон лишь позднее проявленного противоречия.
Все это не оставляет сомнений в том, что мышление первобытного человека было логичным. Однако эта логика весьма специфична. Исторически первый тип человеческого мышления характеризуется преобладанием в нем ассоциативных связей. В окружающем мире оно вычленяет в первую очередь отношения сходства и различия, смежности в пространстве, последовательности во времени. Познание более глубоких, сущностных связей ему недоступно.
Несущественные связи сплошь и рядом принимались первобытным сознанием за существенные. Так, внешнее сходство процессов и явлений толковалось как причинная связь. «Подобное производит подобное» — один из законов, действие которого первобытным мышлением считалось универсальным и неукоснительным. Поэтому, например, во многих племенах женщинам запрещалось прясть во время заседания старейшин: предполагалось, что вращение веретена, запутывание ниток вызовет аналогичные процессы в головах старейшин.
Еще чаще толковалась в качестве причинной связи простая последовательность во времени. Весьма показателен в этом отношении случай, о котором рассказывает Л. Я. Штернберг. Однажды негодный якорь, оставленный на берегу европейским кораблем, «вызвал к себе всеобщий страх среди туземцев, потому, что вслед за уходом корабля скоропостижно умер старейшина селения, и все увидели в старом, брошенном якоре истинную причину несчастья»[129]. Однако, как справедливо подчеркивает Л. К. Штернберг, комментарий к этому случаю, который довольно часто описывается в литературе о первобытном мышлении, верен, но не полон. Конечно, правильно здесь увидеть проявление наивной логики post hoc — proter hoc — после этого значит по причине этого. Но дело не только в этом. Дело в самих основаниях первобытного сознания — в антропоморфизации, одушевлении всего окружающего мира, проистекавших из ощущения неразрывного единства человека и природы, а точнее — из непонимания различий между ними.
Вот почему якорь, «и по своей форме, напоминающей какого-то зверя, и по своему невиданному материалу, который тверже и тяжелее самого крепкого камня, в воображении дикаря должен был естественно показаться каким-то могучим существом», и поэтому связь его со смертью старейшины казалась несомненной и соответственно страх и заискивание перед таким могущественным существом вполне естественными.
Антропоморфизация доводилась в первобытном сознании до крайних пределов. Поразителен в этом отношении рассказ одного чукотского шамана, который приводит Л. Я. Штернберг со ссылкой на В. Г. Богораза: «Все сущее живет. Лампа ходит, стены дома имеют свой голос, и даже урильник (сосуд для собирания мочи — Л.К.) имеет свою собственную страну и шатер, и жену, и детей. Шкуры, лежащие в мешках, разговаривают по ночам. Рога на могилах ходят обозом вокруг могилы, и сами покойники встают и ходят. Маленькая серая плиска шаманит, сидя в углу между суком и стволом. Дерево дрожит и плачет под ударами топора, как бубен под колотушкой»[130].
Таким образом, специфика первобытного мышления не только и не столько в том, что оно отражает лишь немногие и относительно несложные связи и отношения, существующие в объективном мире, сколько в фантастических, ложных основаниях этого мышления.
Первобытный человек этих оснований не доискивался. Вопрос «почему?» его волновал минимально. Мы сильно модернизируем первобытное сознание, когда говорим, что первобытный человек так-то и так-то объяснял окружающий его мир. К объяснению примитивный человек стремился меньше всего. Исследователи реликтовых человеческих сообществ поражаются «эпистемологическому самомнению» древних народов. Для дикаря нет вопросов, нет проблем, он знает все.
Другая особенность первобытного мышления заключается в том, что оно лишено всякой вариативности. «Только так, другого не дано» — такова его формула. Это в колоссальной степени увеличивало воздействие тех знаний, в том числе и ложных, которыми располагал первобытный человек, на его психику. Вот почему вор, узнав, что его одежду поколотили, мог действительно умереть. Ведь другого-то быть не может! Мальчик, съевший то, что по возрасту не полагалось есть — тоже умирает, хотя никто не знал о его преступлении. Случаи такого рода описывают все исследователи первобытного сознания и его пережитков.
Всем перечисленным выше особенностям первобытного общества и первобытной культуры полностью и досконально соответствовал и по форме, и по содержанию основной продукт духовной деятельности людей того времени — миф. Главная его черта — синкретизм. Все советские исследователи первобытной мифологии (А. Ф. Лосев, Ф. Х. Кессиди, М. И. Стеблин-Каменский, Е. М. Мелетинский, Э. Ф. Голосовкер[131] и др.) единодушно отмечают такие черты содержания мифа, как нерасчлененность в нем реальности и фантазии, субъекта и объекта, природы и человека, личности и коллектива, материального и духовного. Миф, таким образом, есть отражение неразвитости и, соответственно, несознанности общественных и культурных противоречий. И этим он коренным образом отличается от религии, которая возникает тогда, когда эти противоречия начинают проявляться и осознаваться, и представляет собой иллюзорный способ разрешения их.
Культурная функция мифа в том, что он давал первобытному человеку готовую форму для его мироощущения и мировосприятия. Главная же функция мифа — «социально-практическая, направленная на обеспечение единства и целостности коллектива»[132]. Эту свою функцию миф мог выполнить благодаря тому, что он есть «порождение коллектива и представляет собой выражение коллективного единства, всеобщности и целостности»[133].
Поскольку в мифе нет различия между реальным и фантастическим, в нем отсутствует проблема веры и безверия, веры и знания, столь трагически осознаваемая религией. Миф не формирует никакого идеала, его принцип — «что было, то было, что есть — то есть», и, следовательно, нет проблемы соответствия идеалу. Наконец, миф безличен: индивидуальность в нем полностью растворена в стихийной коллективной силе, а это значит, что нет проблемы личной ответственности, личной вины.
Осмысление особенностей мифа дает возможность, как представляется, решить вопрос о характере мышления первобытного человека — оно было не дологическим и не прелогическим, а именно — мифологическим.
Вопрос о специфике первобытного мышления выходит на более широкую проблему — проблему рациональности.
Представляется, что наибольшую объемность феномен рациональности приобретает при культурологическом подходе к его рассмотрению, что подразумевает понимание рациональности как одной из сторон человеческой деятельности.
Под этим углом зрения рациональность можно определить как социокультурно обусловленную систему способов оптимизации человеческой деятельности в соответствии с поставленными целями. Она включает в себя следующие основные элементы: постановка целей, выбор средств, регуляция деятельности по достижению целей, оценка конечных результатов.
В число типологических черт рациональности следует включать, в первую очередь, очевидно, характер и содержание целей и средств деятельности и соотношение между ними. Последнее можно рассматривать в аксиологическом аспекте, т. е. учитывать момент согласования или рассогласования между целями и средствами в плане их ценностного содержания. Кроме того, важной типологической чертой рациональности является отношение субординации между целями и средствами, т. е. доминирование целей над средствами или, наоборот, примат средств над целями.
Особенности того или иного типа рациональности выражаются в способах регуляции деятельности по достижению целей и оценки полученных результатов.
Поскольку вся цепочка звеньев, составляющих рациональность, не может существовать без мышления, в число типологических характеристик рациональности следует включать и тип мышления, обслуживающего ее. Таким образом, характеризуя первобытное мышление, мы характеризуем один из элементов первобытной рациональности.
Другие ее типологические черты выглядят следующим образом. Цели деятельности в структуре этой рациональности не отличаются разнообразием и стягиваются к одному центру — выживание, т. е. имеют вполне реалистический характер. Но это в конечном счете. Те же цели, которые можно назвать промежуточными, зачастую ставятся без учета реальных возможностей их достижения, например, управление погодой с целью создания благоприятных условий для земледелия.
В выборе средств достижения целей все особенности мифологического сознания проявляются особенно четко. Наряду со средствами, действительно ведущими к достижению целей, первобытный человек широко применял средства, имевшие с целями не реальные, а фантастические связи, существовавшие лишь в воображении. Именно такова, например, магия, которая, если и имела причинную связь с положительными результатами деятельности, то только в том случае, если она имела психотерапевтический эффект. При этом средства достижения целей часто «узурпировали» статус целей. Например, благорасположение различных духов, которое рассматривалось как средство достижения целей, сплошь и рядом становилось самоцелью.
В оценке результатов деятельности первобытный человек вел себя в соответствии со своей «мифологикой». Так, в оценке степени достижения реалистических целей он был ограничен суровой действительностью, и если, например, пропитания не было, трудно было вообразить, что оно есть. При этом, однако, причины негативных результатов зачастую оценивались неверно. Например, причиной плохой охоты объявлялось нарушение кем-либо из соплеменников какого-либо обета: недовольство духов-покровителей, не получивших положенных им жертвоприношений, и т. п. Таким образом, те или иные средства признавались негодными, но вместо них выбирались другие, столь же негодные.
В случае же с фантастическими целями легко было выдать желаемое за действительное, и селекция средств совсем не производилась.
Внимание к особенностям рациональности мифологического типа не следует, видимо, рассматривать лишь как дань исторической любознательности. Пережиточные формы такой рациональности относятся к числу реалий недавнего прошлого и настоящего.
«Мифологика» далеко не безобидна. Когда упрямая действительность взрывает ее, на развалинах вырастают разочарование, нигилизм, апатия. Особенно вреден мифологический подход к выбору средств деятельности. Когда вместо конструктивных действий в ход идут всякого рода магические заклинания, вместо реальных трудностей во внимание принимаются мифологические опасности, даже самая реалистическая цель становится трудно достижимой.