Меж тем как сельские циклопы
Клинская Пушкиниана Первые свидания с Клином
1.
Александр Сергеевич Пушкин…За всю свою жизнь он провёл в городе Клину и Клинском уезде более двух суток. Читатель может засомневаться: не слишком ли много мы отводим времени для знакомства Пушкина с Клинским краем, учитывая, что великий поэт ценил своё время?
Ответим: нет, не слишком, да, возможно, и больше.
Просто мы учитываем трудности тогдашних дорожных условий и услуг, которые сократить в то время не было никакой возможности. Представить это можно легко: сами дороги оставляли желать лучшего.
Добавьте сюда нерасторопность и бюрократию обслуживающего персонала казённых почтовых станций, отсутствие в нужный момент свободных, отдохнувших ямщицких лошадей и усталость собственных лошадей, если ехали “своим коштом”.
Всё это – только некоторые проблемы, с которыми встречались в дороге путешественники.
А если добавить к тому ещё частые поломки колёс, осей и рессор, недомогание и усталость самих путешествующих, желание их “подкрепиться” в придорожном трактире, то полную картину проезда московских и санкт-петербургских гостей через Клин может получить каждый читатель.
Недаром однажды Александр Сергеевич надёжно увековечил дороги своего времени в седьмой главе романа “Евгений Онегин”:
Сейчас у нас дороги плохи,
Мосты забытые гниют,
На станциях клопы да блохи
Заснуть минуты не дают;
Трактиров нет. В избе холодной
Высокопарный, но голодный
Для виду прейскурант висит
И тщетный дразнит аппетит,
Меж тем как сельские циклопы
Перед медлительным огнём
Российским лечат молотком
Изделье лёгкое Европы,
Благословляя колеи
И рвы отеческой земли…
Клинский уезд пушкинского времени был разнообразен, и, хотя бы в чём-то, менялся с каждым приездом Пушкина. И уж, конечно, менялся со сменой времени года, чему Пушкин был заинтересованный свидетель…
Известно, что Александр Сергеевич Пушкин родился 26 мая(но новому летоисчислению, 6 июня) 1799 года. Семья Пушкиных – Сергей Львович и Надежда Осиповна по разным причинам, более всего денежного характера, часто меняли адрес своего жительства в Москве.
До недавнего времени в Москве домом, в котором родился великий поэт, считался не сохранившийся дом на Молчановке. Ныне на этом месте (ул.Баумана,10) поставлен бюст поэта, его именем названа рядом расположенная школа. Однако лет двадцать тому назад замечательный московский историк-исследователь Сергей Константинович Романюк, рассмотрев внимательнее и глубже архивные документы, нашёл другое, более точное место рождения великого поэта – в доме И.В. Скворцова на углу Малой Почтовой улицы и Госпитального переулка, о чём тогда вскоре сообщила газета “Правда”. Эта находка произвела настоящую сенсацию в московском краеведении и пушкиноведении…
Но в первый в своей жизни раз отправлялся в такое дальнее путешествие маленький Пушкин у матери и няни на руках. И нам важно об этом знать: ведь маленький город Клин вошёл в судьбу гения русской литературы раньше, чем сельцо Михайловское и тем более раньше, чем Санкт-Петербург.
Предполагается, что Пушкины выехали в cентябре 1799 года, ещё в сухое время года, чтобы не попасть в самое худшее время осенней распутицы.
За Солнечной Горой проезжали по болотистой местности, где путников только и спасали бревенчатые и хворощатые гати, мосты и переезды. Читатель, наверно, помнит, как писал об этой дороге наш земляк Александр Николаевич Радищев: “Зимою ли я ехал или летом, для вас, думаю, равно. Может быть, и зимой, и летом. Нередко то бывает с путешественнниками: поедут на санях, а возвращаются на телегах…Летом…Бревешками вымощенная дорога замучила мои бока; я вылез из кибитки и пошел пешком…”. Это писал взрослый человек, которому во время поездки было 30 лет. Каково же было ехать маленьким Пушкиным? Наверно, няни обложили их всеми подушками, что были в семейном хозяйстве.
После деревни Зипуново, Мошницы тож, потянулись казавшиеся бесконечными еловые леса. За деревней Давыдково переехали реку Сестру и увидели белеющую справа от дороги каменную Преображенскую церковь Молчановского погоста, построенную в 1733 году. За нею виднелась деревня Борозда, а далее деревушка Гаврилово, что потом стала местечком Белозерки…
Пушкины въехали сначала в деревню Слободку (ныне улица Чайковского). Справа, за её крышами, на берегу ручья виднелась маленькая дворянская усадьба Талицы дворян Ильиных, а далее, к реке, Подъячева слобода.
Слева увидели деревянный царский путевой дворец.
Справа на высоком холме над рекой виднелся старинный Успенский собор. Спустились не спеша к реке Сестре, переехали её по наплавному деревянному мосту, свернули влево вдоль берега и поднялись в город, повернув затем вправо к новому каменному почтовому двору, где проходила главная улица города Клина – Дворянская. В поле зрения Пушкиных ещё издали вошла гранёная колокольня Никольского храма, построенная в 1769 году. За нею виднелся Воскресенский храм в каменном исполнении. Стоявший здесь с 1712 года.
Здесь мы оставляем Пушкиным свободу действий – мы не знаем, какие планы у них сложились по поводу ночлега. Но думается, Сергей Львович был в здравом уме, понимая, что малыши устали от дорожной тряски больше, чем взрослые, и семья переночевала в здешней деревянной гостинице или, для дешевизны, ввиду большой скаредности Сергея Львовича, в одном из постоялых дворов, спросив самовар и поужинав из своих запасов.
2.
Давайте, дорогие читатели, хотя бы кратко познакомимся с Клином этого времени. Город еще только недавно опомнился и отстроился после грандиозного пожара августа 1779 года.
Несмотря на то, что прошло двадцать лет, пепелища ещё можно было видеть тут и там, так же, как и всё прибавляющиеся новые, желтеющие свежей древесиной жилые дома, трактиры, торговые лавки, склады, амбары и сараи. Пожар подтолкнул власти к размышлениям о строительстве в Клину кирпичных зданий, благо был недавно уже высочайше утвержден регулярный план развития Клина.
Старинная часть города, еще частично отделенная от нового города осыпавшимся земляным валом и запущенным рвом, была в основном заселена дворянами и чиновными людьми.
Градоначальником, а он по–старинке ещё назывался и воеводой, служил в Клину 42-летний Александр Андреевич Шведов. Жил он в приходе Успенского храма. В архивных документах того времени перечислены все прихожане Успенья. Рядом с храмом стояли два дома священнослужителей. В доме городничего жили еще: его 27-летняя жена Александра Ивановна, его вдовый 61-летний отец отставной солдат Андрей Федорович и их дворовые люди.
Наберемся терпения, дорогой читатель, и досмотрим имена наиболеее заметных по должностям клинских жителей, ведь мы же не безродные дети безродного отца.
Здесь, в приходе, уездного суда подканцелярист Григорий Иверинский, клинской градской полиции коллежский регистратор Петр Иванович Черкасов, его помощник канцелярист Петр Николаев, уездного суда подканцелярист Александр Никаноров и его брат того же суда копиист Николай Иванович Никаноров.Здесь же были отставной сержант Прохор Степанович Усачев, клинский городской лекарь Моисей Михайлович Шареградский-Паскевич, Клинского народного училища учитель коллежский регистратор Иван Иванович Волков(автор небольшого изданного учебника по истории), капитанша вдова Дарья Ивановна Кабылина, Клинского духовного правления бывший канцелярист Петр Иванович Ильинский, этого правления сторожа, присяжные, сержанты, отставные солдаты, штатные унтер-офицеры и рядовые солдаты. В приходе также числились: деревни Прасолово 18 дворов ямщики, 4 двора Экономического ведомства крестьяне, деревни Белавино 8 дворов ямщики и 4 двора того же ведомства крестьяне, деревни Шевелево 3 двора ямщики и 4 двора крестьяне того же ведомства…
Стоит кратко сказать и о приходе Воскресенского храма, а он временно считался в Клину главным, соборным. В нем было два штата. У священника Иоанна Михайлова в приходе были 2 священнических дома, прихожане – простые посадские люди, отставной казак, солдатки – 62 двора, “Клинского Яму ямщики” – 25 дворов.
У священника Иоанна Петрова в приходе были: 3 дома священнических, клинские купцы – 20 дворов, клинские мещане, в том числе отставной солдат Петр Игнатьев, – 39 дворов, Клинской Ямской Слободы ямщики – 20 дворов, Клинского Яму деревни Лаврово ямщики – 29 дворов, той же деревни Экономического ведомства крестьяне, дворовые усадьбы Талицы и крестьяне этой деревушки…
Если был ночлег, а он, скорее всего, был, то наутро Пушкины наверняка заходили в Воскресенский собор, а затем двинулись далее по Петербургскому шоссе, оставляя слева Ямскую Слободу, по улице, которая потом оформилась как Купеческая. Затем путники должны были перекреститься на видневшуюся вдали справа Знаменскую (Константино-Еленинскую) церковь в селе Майданово, построенную в 1772 году.
Но в то время обычные проезжие гости ехали не через само село, где находился царский деревянный путевой дворец, а левее, где над прудом виднелась дорожная ямская контора с четвертой почтовой станцией под названием Черная Слобода, позднее названной Чёрный Ям. Здесь, должно быть, Пушкины остановились отдохнуть и сменить лошадей, а возможно, и поспать.
За селом путники переехали по деревянному мосточку реку Дойбицу и продвигались дальше. Прокатили вдоль деревушек Высоково, Павлюково, поднялись к деревне Елдино и далее. Остановились на краткое время передохнуть в селе Воскресенское-на-Шоше. Потом, оставив справа Воскресенскую церковь и кладбище, ринулись вниз, к реке Шоше.
Пребывание в Петербурге запомнилось одним случаем, который потом долго рассказывали в семье и среди родных. Однажды няня Ульяна с маленьким Пушкиным ( он уже научился ходить) прогуливалась по Летнему саду, куда Пушкин через четверть века отправит и маленького Евгения Онегина. Случилось, что по Летнему саду в это время проходил император Павел Петрович. Поскольку все, узнавшие его величество, снимали шапки, то Павел сделал няне Ульяне внушение за то, что не сняла вовремя с маленького Саши картуз.
Так произошла первая и единственная встреча Пушкина с Павлом Первым, которого через восемь месяцев убьют…
В обратном порядке проносились мимо маленького Пушкина села и деревни Клинского уезда, начиная селом Воскресенское-на-Шоше владения графов Шереметевых, и заканчивая деревней Талаево, когда Сергей Львович и Надежда Осиповна возвращались из Петербурга через Псков, Тверь и Клин в Москву.
Происходило это, скорее всего, в конце сентября 1800 года, пока дорогу совсем еще не развезло осенней распутицей. Приехав в старую столицу, сняли новую квартиру в доме Волкова на углу Чистых прудов и Большого Харитоньевского переулка (ныне Чистопрудный бульвар,7). Малышу Пушкину, будущему гению русской литературы, в этот момент исполнились год и четыре месяца. Но вторая встреча с Клином уже тоже состоялась.
Меж тем как сельские циклопы
Здравствуйте уважаемые.
Продолжаем с Вами наш небольшой разбор великолепного «Евгения Онегина». Напомню, что в прошлую среду мы с Вами остановились вот тут вот:http://id77.livejournal.com/1533175.html
Думаю, пора продолжить :-)))
Отъезда день давно просрочен,
Проходит и последний срок.
Осмотрен, вновь обит, упрочен
Забвенью брошенный возок.
Обоз обычный, три кибитки
Везут домашние пожитки,
Кастрюльки, стулья, сундуки,
Варенье в банках, тюфяки,
Перины, клетки с петухами,
Горшки, тазы et cetera,
Ну, много всякого добра.
И вот в избе между слугами
Поднялся шум, прощальный плач:
Ведут на двор осьмнадцать кляч,
В возок боярский их впрягают,
Готовят завтрак повара,
Горой кибитки нагружают,
Бранятся бабы, кучера.
На кляче тощей и косматой
Сидит форейтор бородатый,
Сбежалась челядь у ворот
Прощаться с барами. И вот
Уселись, и возок почтенный,
Скользя, ползет за ворота.
«Простите, мирные места!
Прости, приют уединенный!
Увижу ль вас. » И слез ручей
У Тани льется из очей.
Теперь у нас дороги плохи,
Мосты забытые гниют,
На станциях клопы да блохи
Заснуть минуты не дают;
Трактиров нет. В избе холодной
Высокопарный, но голодный
Для виду прейскурант висит
И тщетный дразнит аппетит,
Меж тем, как сельские циклопы
Перед медлительным огнем
Российским лечат молотком
Изделье легкое Европы,
Благословляя колеи
И рвы отеческой земли.
Но вот уж близко. Перед ними
Уж белокаменной Москвы,
Как жар, крестами золотыми
Горят старинные главы.
Ах, братцы! как я был доволен,
Когда церквей и колоколен
Садов, чертогов полукруг
Открылся предо мною вдруг!
Как часто в горестной разлуке,
В моей блуждающей судьбе,
Москва, я думал о тебе!
Москва. как много в этом звуке
Для сердца русского слилось!
Как много в нем отозвалось!
2 последние строчки одни из самых цитируемых современными людьми, причем далеко не все знают, откуда они взялись 🙂
Вот, окружен своей дубравой,
Петровский замок. Мрачно он
Недавнею гордится славой.
Напрасно ждал Наполеон,
Последним счастьем упоенный,
Москвы коленопреклоненной
С ключами старого Кремля:
Нет, не пошла Москва моя
К нему с повинной головою.
Не праздник, не приемный дар,
Она готовила пожар
Нетерпеливому герою.
Отселе, в думу погружен,
Глядел на грозный пламень он.
Уже первые строчки дают нам понять, каким образом Ларины вьезжают в Первопрестольную. Это, однозначно Петербургский тракт. Ибо Петровский дворец (ну или Замок, как в тексте), находился в 3 верстах от Тверской заставы на Петербургском тракте и был местом остановки императора и его свиты при приезде из Петербурга. После отдыха следовал церемониальный въезд в Москву. Его так и называли Петровский путевой (подъездной) дворец
И да, как Вы уже поняли, впоследствии из Кремля Наполеон Бонапарт именно сюда перенес свою штаб-квартиру ненадолго. Наполеон прибыл во дворец 3 сентября и находился в нем четыре дня.
Прощай, свидетель падшей славы,
Петровский замок. Ну! не стой,
Пошел! Уже столпы заставы
Белеют; вот уж по Тверской
Возок несется чрез ухабы.
Мелькают мимо бутки, бабы,
Мальчишки, лавки, фонари,
Дворцы, сады, монастыри,
Бухарцы, сани, огороды,
Купцы, лачужки, мужики,
Бульвары, башни, казаки,
Аптеки, магазины моды,
Балконы, львы на воротах
И стаи галок на крестах.
В сей утомительной прогулке
Проходит час-другой, и вот
У Харитонья в переулке
Возок пред домом у ворот
Остановился. К старой тетке,
Четвертый год больной в чахотке,
Они приехали теперь.
Им настежь отворяет дверь
В очках, в изорванном кафтане,
С чулком в руке, седой калмык.
Встречает их в гостиной крик
Княжны, простертой на диване.
Старушки с плачем обнялись,
И восклицанья полились.
А тот. но после всё расскажем,
Не правда ль? Всей ее родне
Мы Таню завтра же покажем.
Жаль, разъезжать нет мочи мне;
Едва, едва таскаю ноги.
Но вы замучены с дороги;
Пойдемте вместе отдохнуть.
Ох, силы нет. устала грудь.
Мне тяжела теперь и радость,
Не только грусть. душа моя,
Уж никуда не годна я.
Под старость жизнь такая гадость. «
И тут, совсем утомлена,
В слезах раскашлялась она.
Больной и ласки и веселье
Татьяну трогают; но ей
Не хорошо на новоселье,
Привыкшей к горнице своей.
Под занавескою шелковой
Не спится ей в постеле новой,
И ранний звон колоколов,
Предтеча утренних трудов,
Ее с постели подымает.
Садится Таня у окна.
Редеет сумрак; но она
Своих полей не различает:
Пред нею незнакомый двор,
Конюшня, кухня и забор.
К заутрене звонят в 4 часа утра. Петербург будил барабан, а Москву — колокола. Понятно, что поле такого не заснуть :-))
Продолжение следует.
Приятного времени суток.
Онлайн чтение книги Евгений Онегин
Глава седьмая
Москва, России дочь любима,
Где равную тебе сыскать?
Как не любить родной Москвы?
Гоненье на Москву! что значит видеть свет!
Гонимы вешними лучами,
С окрестных гор уже снега
Сбежали мутными ручьями
На потопленные луга.
Улыбкой ясною природа
Сквозь сон встречает утро года;
Синея блещут небеса.
Еще прозрачные леса
Как будто пухом зеленеют.
Пчела за данью полевой
Летит из кельи восковой.
Долины сохнут и пестреют;
Стада шумят, и соловей
Уж пел в безмолвии ночей.
Как грустно мне твое явленье,
Весна, весна! пора любви!
Какое томное волненье
В моей душе, в моей крови!
С каким тяжелым умиленьем
Я наслаждаюсь дуновеньем
В лицо мне веющей весны
На лоне сельской тишины!
Или мне чуждо наслажденье,
И всё, что радует, живит,
Всё, что ликует и блестит,
Наводит скуку и томленье
На душу мертвую давно,
И всё ей кажется темно?
Или, не радуясь возврату
Погибших осенью листов,
Мы помним горькую утрату,
Внимая новый шум лесов;
Или с природой оживленной
Сближаем думою смущенной
Мы увяданье наших лет,
Которым возрожденья нет?
Быть может, в мысли нам приходит
Средь поэтического сна
И в трепет сердце нам приводит
Мечтой о дальней стороне,
О чудной ночи, о луне…
Вот время: добрые ленивцы,
Вы, равнодушные счастливцы,
Вы, школы Левшина [67] Левшин, автор многих сочинений по части хозяйственной. птенцы,
Вы, деревенские Приамы,
И вы, чувствительные дамы,
Весна в деревню вас зовет,
Пора тепла, цветов, работ,
Пора гуляний вдохновенных
И соблазнительных ночей.
В поля, друзья! скорей, скорей,
В каретах, тяжко нагруженных,
На долгих иль на почтовых
Тянитесь из застав градских.
И вы, читатель благосклонный,
В своей коляске выписной
Оставьте град неугомонный,
Где веселились вы зимой;
С моею музой своенравной
Пойдемте слушать шум дубравный
Над безыменною рекой
В деревне, где Евгений мой,
Отшельник праздный и унылый,
Еще недавно жил зимой
В соседстве Тани молодой,
Моей мечтательницы милой,
Но где его теперь уж нет…
Где грустный он оставил след.
Меж гор, лежащих полукругом,
Пойдем туда, где ручеек,
Виясь, бежит зеленым лугом
К реке сквозь липовый лесок.
Там соловей, весны любовник,
Всю ночь поет; цветет шиповник,
И слышен говор ключевой, —
Там виден камень гробовой
В тени двух сосен устарелых.
Пришельцу надпись говорит:
«Владимир Ленской здесь лежит,
Погибший рано смертью смелых,
В такой-то год, таких-то лет.
На ветви сосны преклоненной,
Бывало, ранний ветерок
Над этой урною смиренной
Качал таинственный венок.
Бывало, в поздние досуги
Сюда ходили две подруги,
И на могиле при луне,
Обнявшись, плакали оне.
Но ныне… памятник унылый
Забыт. К нему привычный след
Заглох. Венка на ветви нет;
Один под ним, седой и хилый,
Пастух по-прежнему поет
И обувь бедную плетет.
Мой бедный Ленский! изнывая,
Не долго плакала она.
Увы! невеста молодая
Своей печали неверна.
Другой увлек ее вниманье,
Другой успел ее страданье
Любовной лестью усыпить,
Улан умел ее пленить,
Улан любим ее душою…
И вот уж с ним пред алтарем
Она стыдливо под венцом
Стоит с поникшей головою,
С огнем в потупленных очах,
С улыбкой легкой на устах.
Мой бедный Ленский! за могилой
В пределах вечности глухой
Смутился ли, певец унылый,
Измены вестью роковой,
Или над Летой усыпленный
Поэт, бесчувствием блаженный,
Уж не смущается ничем,
И мир ему закрыт и нем.
Так! равнодушное забвенье
За гробом ожидает нас.
Врагов, друзей, любовниц глас
Вдруг молкнет. Про одно именье
Наследников сердитый хор
Заводит непристойный спор.
И скоро звонкий голос Оли
В семействе Лариных умолк.
Улан, своей невольник доли,
Был должен ехать с нею в полк.
Слезами горько обливаясь,
Старушка, с дочерью прощаясь,
Казалось, чуть жива была,
Но Таня плакать не могла;
Лишь смертной бледностью покрылось
Когда все вышли на крыльцо,
И всё, прощаясь, суетилось
Вокруг кареты молодых,
Татьяна проводила их.
И долго, будто сквозь тумана,
Она глядела им вослед…
И вот одна, одна Татьяна!
Увы! подруга стольких лет,
Ее голубка молодая,
Ее наперсница родная,
Судьбою вдаль занесена,
С ней навсегда разлучена.
Как тень она без цели бродит,
То смотрит в опустелый сад…
Нигде, ни в чем ей нет отрад,
И облегченья не находит
Она подавленным слезам,
И сердце рвется пополам.
И в одиночестве жестоком
Сильнее страсть ее горит,
И об Онегине далеком
Ей сердце громче говорит.
Она его не будет видеть;
Она должна в нем ненавидеть
Убийцу брата своего;
Поэт погиб… но уж его
Никто не помнит, уж другому
Его невеста отдалась.
Поэта память пронеслась,
Как дым по небу голубому,
О нем два сердца, может быть,
Еще грустят… На что грустить.
Был вечер. Небо меркло. Воды
Струились тихо. Жук жужжал.
Уж расходились хороводы;
Уж за рекой, дымясь, пылал
Огонь рыбачий. В поле чистом,
Луны при свете серебристом
В свои мечты погружена,
Татьяна долго шла одна.
Шла, шла. И вдруг перед собою
С холма господский видит дом,
Селенье, рощу под холмом
И сад над светлою рекою.
Она глядит – и сердце в ней
Забилось чаще и сильней.
Ее сомнения смущают:
«Пойду ль вперед, пойду ль назад.
Его здесь нет. Меня не знают…
Взгляну на дом, на этот сад».
И вот с холма Татьяна сходит,
Едва дыша; кругом обводит
Недоуменья полный взор…
И входит на пустынный двор.
К ней, лая, кинулись собаки.
На крик испуганный ея
Ребят дворовая семья
Сбежалась шумно. Не без драки
Мальчишки разогнали псов,
Взяв барышню под свой покров.
«Увидеть барский дом нельзя ли?» —
Спросила Таня. Поскорей
К Анисье дети побежали
У ней ключи взять от сеней;
Анисья тотчас к ней явилась,
И дверь пред ними отворилась,
И Таня входит в дом пустой,
Где жил недавно наш герой.
Она глядит: забытый в зале
Кий на бильярде отдыхал,
На смятом канапе лежал
Манежный хлыстик. Таня дале;
Старушка ей: «А вот камин;
Здесь барин сиживал один.
Здесь с ним обедывал зимою
Покойный Ленский, наш сосед.
Сюда пожалуйте, за мною.
Вот это барский кабинет;
Здесь почивал он, кофей кушал,
Приказчика доклады слушал
И книжку поутру читал…
И старый барин здесь живал;
Со мной, бывало, в воскресенье,
Здесь под окном, надев очки,
Играть изволил в дурачки.
Дай Бог душе его спасенье,
А косточкам его покой
В могиле, в мать-земле сырой!»
Татьяна взором умиленным
Вокруг себя на всё глядит,
И всё ей кажется бесценным,
Всё душу томную живит
И стол с померкшею лампадой,
И груда книг, и под окном
Кровать, покрытая ковром,
И вид в окно сквозь сумрак лунный,
И этот бледный полусвет,
И лорда Байрона портрет,
И столбик с куклою чугунной
Под шляпой с пасмурным челом,
С руками, сжатыми крестом.
Татьяна долго в келье модной
Как очарована стоит.
Но поздно. Ветер встал холодный.
Темно в долине. Роща спит
Над отуманенной рекою;
Луна сокрылась за горою,
И пилигримке молодой
Пора, давно пора домой.
И Таня, скрыв свое волненье,
Не без того, чтоб не вздохнуть,
Пускается в обратный путь.
Но прежде просит позволенья
Пустынный замок навещать,
Чтоб книжки здесь одной читать.
Татьяна с ключницей простилась
За воротами. Через день
Уж утром рано вновь явилась
Она в оставленную сень,
И в молчаливом кабинете,
Забыв на время всё на свете,
Осталась наконец одна,
И долго плакала она.
Потом за книги принялася.
Сперва ей было не до них,
Но показался выбор их
Ей странен. Чтенью предалася
Татьяна жадною душой;
И ей открылся мир иной.
Хотя мы знаем, что Евгений
Издавна чтенье разлюбил,
Однако ж несколько творений
Он из опалы исключил:
Певца Гяура и Жуана
Да с ним еще два-три романа,
В которых отразился век
И современный человек
Изображен довольно верно
С его безнравственной душой,
Себялюбивой и сухой,
Мечтанью преданной безмерно,
С его озлобленным умом,
Кипящим в действии пустом.
Хранили многие страницы
Отметку резкую ногтей;
Глаза внимательной девицы
Устремлены на них живей.
Татьяна видит с трепетаньем,
Какою мыслью, замечаньем
Бывал Онегин поражен,
В чем молча соглашался он.
На их полях она встречает
Черты его карандаша.
Везде Онегина душа
Себя невольно выражает
То кратким словом, то крестом,
То вопросительным крючком.
И начинает понемногу
Моя Татьяна понимать
Теперь яснее – слава Богу —
Того, по ком она вздыхать
Осуждена судьбою властной:
Чудак печальный и опасный,
Созданье ада иль небес,
Сей ангел, сей надменный бес,
Что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак, иль еще
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон.
Уж не пародия ли он?
Ужель загадку разрешила?
Ужели слово найдено?
Часы бегут: она забыла,
Что дома ждут ее давно,
Где собралися два соседа
И где об ней идет беседа.
«Как быть? Татьяна не дитя, —
Старушка молвила кряхтя. —
Ведь Оленька ее моложе.
Пристроить девушку, ей-ей,
Пора; а что мне делать с ней?
Всем наотрез одно и то же:
Нейду. И все грустит она
Да бродит по лесам одна».
«Не влюблена ль она?» – «В кого же?
Буянов сватался: отказ.
Ивану Петушкову – тоже.
Гусар Пыхтин гостил у нас;
Уж как он Танею прельщался,
Как мелким бесом рассыпался!
Я думала: пойдет авось;
Куда! и снова дело врозь». —
«Что ж, матушка? за чем же стало?
В Москву, на ярманку невест!
Там, слышно, много праздных мест» —
«Ох, мой отец! доходу мало». —
«Довольно для одной зимы,
Не то уж дам хоть я взаймы».
Старушка очень полюбила
Совет разумный и благой;
Сочлась – и тут же положила
В Москву отправиться зимой.
И Таня слышит новость эту.
На суд взыскательному свету
Представить ясные черты
И запоздалые наряды,
И запоздалый склад речей;
Московских франтов и Цирцей
Привлечь насмешливые взгляды.
О страх! нет, лучше и верней
В глуши лесов остаться ей.
Вставая с первыми лучами,
Теперь она в поля спешит
И, умиленными очами
«Простите, мирные долины,
И вы, знакомых гор вершины,
И вы, знакомые леса;
Прости, небесная краса,
Прости, веселая природа;
Меняю милый, тихий свет
На шум блистательных сует…
Прости ж и ты, моя свобода!
Куда, зачем стремлюся я?
Что мне сулит судьба моя?»
Ее прогулки длятся доле.
Теперь то холмик, то ручей
Татьяну прелестью своей.
Она, как с давними друзьями,
С своими рощами, лугами
Еще беседовать спешит.
Но лето быстрое летит.
Настала осень золотая.
Природа трепетна, бледна,
Как жертва, пышно убрана…
Вот север, тучи нагоняя,
Дохнул, завыл – и вот сама
Идет волшебница зима.
Пришла, рассыпалась; клоками
Повисла на суках дубов;
Легла волнистыми коврами
Среди полей, вокруг холмов;
Брега с недвижною рекою
Сравняла пухлой пеленою;
Блеснул мороз. И рады мы
Проказам матушки зимы.
Не радо ей лишь сердце Тани.
Нейдет она зиму встречать,
Морозной пылью подышать
И первым снегом с кровли бани
Умыть лицо, плеча и грудь:
Татьяне страшен зимний путь.
Отъезда день давно просрочен,
Проходит и последний срок.
Осмотрен, вновь обит, упрочен
Забвенью брошенный возок.
Обоз обычный, три кибитки
Везут домашние пожитки,
Кастрюльки, стулья, сундуки,
Варенье в банках, тюфяки,
Перины, клетки с петухами,
Горшки, тазы et cetera,
Ну, много всякого добра.
И вот в избе между слугами
Поднялся шум, прощальный плач:
Ведут на двор осьмнадцать кляч,
В возок боярский их впрягают,
Готовят завтрак повара,
Горой кибитки нагружают,
Бранятся бабы, кучера.
На кляче тощей и косматой
Сидит форейтор бородатый,
Сбежалась челядь у ворот
Прощаться с барами. И вот
Уселись, и возок почтенный,
Скользя, ползет за ворота.
«Простите, мирные места!
Прости, приют уединенный!
Увижу ль вас. » И слез ручей
У Тани льется из очей.
Когда благому просвещенью
Отдвинем более границ,
Со временем (по расчисленью
Лет чрез пятьсот) дороги, верно,
У нас изменятся безмерно:
Шоссе Россию здесь и тут,
Мосты чугунные чрез воды
Шагнут широкою дугой,
Раздвинем горы, под водой
Пророем дерзостные своды,
И заведет крещеный мир
На каждой станции трактир.
Теперь у нас дороги плохи [68] Дороги наши – сад для глаз:
Деревья, с дерном вал, канавы;
Работы много, много славы,
Да жаль, проезда нет подчас.
С деревьев, на часах стоящих,
Проезжим мало барыша;
Дорога, скажешь, хороша —
И вспомнишь стих: для проходящих!
Свободна русская езда
В двух только случаях: когда
Зима свершит, треща от гнева,
Путь окует чугуном льдистым,
И запорошит ранний снег
Следы ее песком пушистым,
Или когда поля проймет
Такая знойная засуха,
Что через лужу может вброд
Пройти, глаза зажмуря, муха.
Мосты забытые гниют,
На станциях клопы да блохи
Заснуть минуты не дают;
Трактиров нет. В избе холодной
Высокопарный, но голодный
Для виду прейскурант висит
И тщетный дразнит аппетит,
Меж тем как сельские циклопы
Перед медлительным огнем
Российским лечат молотком
Изделье легкое Европы,
И рвы отеческой земли.
Зато зимы порой холодной
Езда приятна и легка.
Как стих без мысли в песне модной
Дорога зимняя гладка.
Автомедоны наши бойки,
Неутомимы наши тройки,
И версты, теша праздный взор,
К несчастью, Ларина тащилась,
Боясь прогонов дорогих,
Не на почтовых, на своих,
И наша дева насладилась
Дорожной скукою вполне:
Семь суток ехали оне.
Но вот уж близко. Перед ними
Уж белокаменной Москвы,
Как жар, крестами золотыми
Горят старинные главы.
Ах, братцы! как я был доволен,
Когда церквей и колоколен,
Садов, чертогов полукруг
Открылся предо мною вдруг!
Как часто в горестной разлуке,
В моей блуждающей судьбе,
Москва, я думал о тебе!
Москва… как много в этом звуке
Для сердца русского слилось!
Как много в нем отозвалось!
Вот, окружен своей дубравой,
Петровский замок. Мрачно он
Недавнею гордится славой.
Напрасно ждал Наполеон,
Последним счастьем упоенный,
С ключами старого Кремля;
Нет, не пошла Москва моя
К нему с повинной головою.
Не праздник, не приемный дар,
Она готовила пожар
Отселе, в думу погружен,
Глядел на грозный пламень он.
Прощай, свидетель падшей славы,
Петровский замок. Ну! не стой,
Пошел! Уже столпы заставы
Белеют; вот уж по Тверской
Возок несется чрез ухабы.
Мелькают мимо будки, бабы,
Мальчишки, лавки, фонари,
Дворцы, сады, монастыри,
Бухарцы, сани, огороды,
Купцы, лачужки, мужики,
Бульвары, башни, казаки,
Аптеки, магазины моды,
Балконы, львы на воротах
И стаи галок на крестах.
В сей утомительной прогулке
Проходит час-другой, и вот
У Харитонья в переулке
Возок пред домом у ворот
Остановился. К старой тетке,
Четвертый год больной в чахотке,
Они приехали теперь.
Им настежь отворяет дверь,
В очках, в изорванном кафтане,
С чулком в руке, седой калмык.
Встречает их в гостиной крик
Княжны, простертой на диване.
Старушки с плачем обнялись,
И восклицанья полились.
«Княжна, mon ange!» – «Pachette!» [70] «Mon ange!» – «Pachette!» – «Мой ангел!» – «Пашенька!» (фр.) – –«–Алина»! —