Маршак как рубанок сделал рубанок
Как рубанок сделал рубанок (стихотворение)
Старый рубанок
Встал спозаранок,
Стал стругать-постругивагь,
Сам себя поругивать:
— Брось ты, старый лапоть,
Дерево царапать!
Тонкой стружки не берешь
Даром дерево дерешь.
Но в калеке мало толку:
Нужно на бок да на полку!
Застучало долото:
— Это, дядя, ты про что?
В доску брякнула киянка:
— Что нам делать без рубанка?
Заскрипел коловорот:
— Все пойдет наоборот!
На поляне перезвон:
Это пилят старый клен.
Поперечная пила
Отхватила полствола,
Грянул наземь левым боком,
Утонул в снегу глубоком.
Эх ты, клен, мой клен,
Ты и солнцем пален,
И морозом кален.
Уж как мы с тобой поладим,
Топором тебя погладим
С четырех сторон!
Едет из лесу пила,
Поперек саней легла.
— Эй, встречайте, принимайте,
Я вам клену привезла!
Чтобы не было в нем цвели,
Чтоб служил он нашей цели!
— Вот хорошенький брусок:
Тут подошва, там носок.
Впереди мы ручку вставим,
Посреди железку вправим,
Заколотим тонкий клин,
А задок мы закруглим.
А ну, внучок,
Ложись на бочок,
Я тебя по краю
Малость постругаю.
А ну, дорогой,
Повернись на другой.
Экой ты шершавый,
Грязный да корявый.
А теперь с торца
Да с другого конца!
Обстругаю, как игрушку,
Сдуну бархатную стружку.
Ну-ка, снова набело.
Будешь гладкий, как стекло!
Тук-тук,
Тук-тук,
Не пугайся, милый внук:
Бьет киянка по стамеске,
Роет дырку для железки.
Не шатайся, не елозь.
Продолбим тебя насквозь.
Ловко сделана колодка,
Не рубанок, а находка:
И хорош,
И пригож,
И на дедушку похож!
Поглядеть на внука любо,
Только нет у внука зуба.
Ну-ка, ну-ка, молоток,
Ты ударь меня в задок,
Растряси мою колодку,
Широко раскрой мне глотку,
Выбивай железный клык
И кленовый мой язык.
Буковую доску
Выстругай до лоску.
Смелей берись,
Задком упрись.
Пролетела стружка,
Стружка-завитушка!
Самуил Маршак — Как рубанок сделал рубанок: Стих
Старый рубанок
Встал спозаранок,
Стал стругать-постругивагь,
Сам себя поругивать:
— Брось ты, старый лапоть,
Дерево царапать!
Тонкой стружки не берешь —
Даром дерево дерешь.
А, бывало, то ли дело,
Дернешь — стружка засвистела,
Засвистела, заплелась,
Белой лентой завилась…
Но в калеке мало толку:
Нужно на бок да на полку!
Застучало долото:
— Это, дядя, ты про что?
В доску брякнула киянка:
— Что нам делать без рубанка?
Заскрипел коловорот:
— Все пойдет наоборот!
Свистнул тоненький зензибель:
— Без рубанка нам погибель!
Старый дедушка-верстак
Крякнул грустно: — Это так.
Отвечал рубанок: — Братцы,
Что вам даром убиваться!
Век провел я в мастерской —
Мне пора и на покой.
Но себе я знаю цену
И хочу оставить смену.
Эх, сестра моя — пила,
Ты бы нынче в лес пошла,
Поглядела б на полянке,
Не растут ли там рубанки.
— Ладно, — взвизгнула пила,
Извернулась и пошла.
На поляне перезвон:
Это пилят старый клен.
Поперечная пила
Отхватила полствола,
Рвет кору и режет жилки,
Брызжут желтые опилки.
Эх ты, клен, мой клен,
Ты и солнцем пален,
И морозом кален.
Уж как мы с тобой поладим,
Топором тебя погладим
С четырех сторон!
Едет из лесу пила,
Поперек саней легла.
— Эй, встречайте, принимайте,
Я вам клену привезла!
— Хорошо, — сказал рубанок, —
Напилите мне болванок!
Взяли дерево в тиски,
Распилили на бруски.
Говорит рубанок: — Ну-ка,
Поищу себе я внука,
Чтобы не был суковат,
Чтобы не был свилеват,
Чтобы не было в нем цвели,
Чтоб служил он нашей цели!
— Вот хорошенький брусок:
Тут подошва, там носок.
Впереди мы ручку вставим,
Посреди железку вправим,
Заколотим тонкий клин,
А задок мы закруглим.
А ну, внучок,
Ложись на бочок,
Я тебя по краю
Малость постругаю.
А ну, дорогой,
Повернись на другой.
Экой ты шершавый,
Грязный да корявый.
А теперь с торца
Да с другого конца!
Обстругаю, как игрушку,
Сдуну бархатную стружку.
Ну-ка, снова набело.
Будешь гладкий, как стекло!
Не пугайся, милый внук:
Бьет киянка по стамеске,
Роет дырку для железки.
Не шатайся, не елозь.
Продолбим тебя насквозь.
Ловко сделана колодка,
Не рубанок, а находка:
И хорош,
И пригож,
И на дедушку похож!
Поглядеть на внука любо,
Только нет у внука зуба.
Ну-ка, ну-ка, молоток,
Ты ударь меня в задок,
Растряси мою колодку,
Широко раскрой мне глотку,
Выбивай железный клык
И кленовый мой язык.
Поработал я — и баста.
Будет внук теперь зубастый!
Ну, за дело, мой внучок,
Поработай, новичок,
Буковую доску
Выстругай до лоску.
Смелей берись,
Задком упрись.
Пролетела стружка,
Стружка-завитушка!
ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН: Как рубанок сделал рубанок (иллюстрации В. Лебедева)
НАСТРОЙКИ.
СОДЕРЖАНИЕ.
СОДЕРЖАНИЕ
Как рубанок сделал рубанок (иллюстрации В. Лебедева)
Стихотворение С. Маршака с иллюстрациями В. Лебедева для детей младшего школьного возраста.
С. Маршак
Сам себя поругивать:
— Брось ты, старый лапоть,
Тонкой стружки не берёшь —
Даром дерево дерёшь.
А, бывало, то ли дело,
Дернешь —стружка засвистела,
Белой лентой завилась.
Был ты правильный рубанок:
Обработал много планок,
Сколько досок и брусков
Обстругал со всех боков.
Но в калеке — мало толку:
Нужно набок да на полку!
— Это, дядя, ты про что?
В доску брякнула киянка:
— Что нам делать без рубанка?
— Всё пойдёт наоборот
Свистнул тоненький зензибель
— Без рубанка нам погибель!
Старый дедушка верстак
Что вам даром убиваться?
Век провёл я в мастерской
Мне пора и на покой.
Но себе я знаю цену
И хочу оставить смену.
Эх, сестра моя пила,
Ты бы нынче в лес пошла,
Поглядела б на полянке,
Не растут ли там рубанки.
Извернулась и пошла.
На поляне перезвон.
Это пилят старый клён.
Рвёт кору и режет жилки,
Брызжут жёлтые опилки.
И пошёл, пошёл, пошёл.
Грянул наземь левым боком,
Утонул в снегу глубоком.
Эх ты клён, мой клён,
Ты и солнцем палён,
Уж как мы с тобой поладим,
Топором тебя погладим
Поперёк саней легла.
— Эй, встречайте, принимайте,
Я вам клёну привезла!
— Хорошо, — сказал рубанок,
Напилите мне болванок!
Взяли дерево в тиски,
Распилили на бруски.
Поищу себе я внука,
Чтобы не был суковат,
Чтобы не был свилеват,
Чтобы не было в нём цвели,
Чтоб служил он нашей цели!
Вот хорошенький брусок:
Тут подошва, там носок.
Впереди мы ручку вставим
Посреди железку вправим,
Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.
Самуил Маршак Как рубанок сделал рубанок
Старый рубанок Встал спозаранок, Стал стругать-постругивагь, Сам себя поругивать:
— Брось ты, старый лапоть, Дерево царапать! Тонкой стружки не берешь — Даром дерево дерешь.
А, бывало, то ли дело, Дернешь — стружка засвистела, Засвистела, заплелась, Белой лентой завилась…
Но в калеке мало толку: Нужно на бок да на полку!
Застучало долото: — Это, дядя, ты про что?
В доску брякнула киянка: — Что нам делать без рубанка?
Заскрипел коловорот: — Все пойдет наоборот!
Свистнул тоненький зензибель: — Без рубанка нам погибель!
Старый дедушка-верстак Крякнул грустно: — Это так.
Отвечал рубанок: — Братцы, Что вам даром убиваться! Век провел я в мастерской — Мне пора и на покой. Но себе я знаю цену И хочу оставить смену.
Эх, сестра моя — пила, Ты бы нынче в лес пошла, Поглядела б на полянке, Не растут ли там рубанки.
— Ладно, — взвизгнула пила, Извернулась и пошла. На поляне перезвон: Это пилят старый клен. Поперечная пила Отхватила полствола, Рвет кору и режет жилки, Брызжут желтые опилки.
Эх ты, клен, мой клен, Ты и солнцем пален, И морозом кален. Уж как мы с тобой поладим, Топором тебя погладим С четырех сторон!
Едет из лесу пила, Поперек саней легла. — Эй, встречайте, принимайте, Я вам клену привезла!
— Хорошо, — сказал рубанок, — Напилите мне болванок!
Взяли дерево в тиски, Распилили на бруски.
Говорит рубанок: — Ну-ка, Поищу себе я внука, Чтобы не был суковат, Чтобы не был свилеват, Чтобы не было в нем цвели, Чтоб служил он нашей цели!
— Вот хорошенький брусок: Тут подошва, там носок. Впереди мы ручку вставим, Посреди железку вправим, Заколотим тонкий клин, А задок мы закруглим.
А ну, внучок, Ложись на бочок, Я тебя по краю Малость постругаю.
А ну, дорогой, Повернись на другой. Экой ты шершавый, Грязный да корявый.
А теперь с торца Да с другого конца!
Обстругаю, как игрушку, Сдуну бархатную стружку. Ну-ка, снова набело. Будешь гладкий, как стекло!
Не пугайся, милый внук: Бьет киянка по стамеске, Роет дырку для железки. Не шатайся, не елозь. Продолбим тебя насквозь.
Ловко сделана колодка, Не рубанок, а находка: И хорош, И пригож, И на дедушку похож!
Поглядеть на внука любо, Только нет у внука зуба. Ну-ка, ну-ка, молоток, Ты ударь меня в задок, Растряси мою колодку, Широко раскрой мне глотку, Выбивай железный клык И кленовый мой язык.
Поработал я — и баста. Будет внук теперь зубастый!
Ну, за дело, мой внучок, Поработай, новичок,
Буковую доску Выстругай до лоску.
Смелей берись, Задком упрись.
Пролетела стружка, Стружка-завитушка!
Нажмите «Мне нравится» и
поделитесь стихом с друзьями:
RARUS’S GALLERY
Fine Books,Prints,Photographs & Icons
Забавная библиография
Сейчас на сайте
Ваше мнение
Л.-М., Радуга. 1927. 16 с. с ил. Тираж 8000 экз. В цв. издательской литографированной обложке. 27,4х22 см. Безусловно, один из ярких шедевров Владимира Васильевича Лебедева в области иллюстрации советской детской книги!
Иллюстрированная книга для детей за годы существования Советского государства прошла большой и сложный путь развития, порой переживая трудные периоды, чаще—поднимаясь до значительных высот изобразительного искусства. Очень многие живописцы и графики, работавшие в детской книге, не только выполняли задачи воспитания подрастающих поколений, но и видоизменяли и находили новые принципы организации самой книги. Больше того, они часто решали в сфере детской книги живописно-пластические задачи, важные для изобразительного языка вообще. Примеров этому можно немало найти в наше время, но особенно много в 1920-е годы — время становления советской детской книги. Среди художников, работавших и работающих для детей, были и есть мастера, сыгравшие значительную роль в развитии советского искусства. К. С. Петров-Водкин, Б. М. Кустодиев, М. В. Добужинский, С. В. Чехонин, Д. И. Митрохин, затем — В. В. Лебедев, А. Ф. Пахомов, П. И. Соколов, В. М. Конашевич, В. С. Алфеевский, Н. А. Тырса, Ю. А. Васнецов, А. Н. Якобсон, Е. И. Чарушин, В. И. Курдов — список легко продолжить, но и те немногие перечисленные художники составляют внушительный ареопаг. Их творческая сущность в большой мере отразилась в работах для детей. Однако книги этих мастеров в большинстве своем давно уже стали библиографической редкостью. Издательство «Художник РСФСР» сделало опыт, выпустив несколько старых книг, например, «Водолазную базу» А. Н. Самохвалова или «Вот какой рассеянный» С. Я. Маршака с рисунками В. В. Лебедева. Их успех позволил начать издания сборников детских книг с рисунками одного или нескольких художников. Серия таких сборников, быть может, составит своего рода хрестоматию по истории советской иллюстрированной книги для детей. Открывает серию данный сборник, и это не случайно: В. В. Лебедев — один из наиболее значительных художников и реформаторов детской книги. Автором текста почти всех книг, вошедших в сборник, является С. Я. Маршак. В многочисленных переизданиях поэт часто изменял свои стихи, которые в итоге значительно отличаются от первоначального варианта. Это обстоятельство не позволило воспользоваться последней редакцией С. Я. Маршака, ибо иллюстрации В: В. Лебедева оказались бы далекими от текста и даже вне всякой связи с ним. Таким образом, все книги, кроме сказки Р. Киплинга «Слоненок», печатаются по первому изданию с сохранением всех надписей на обложках и тех их «спинках», которые имеют художественное или иное значение.
В двадцатых годах текущего века детская иллюстрированная книга пережила период необыкновенного подъема и нарастания художественных качеств. На международных выставках работы русских мастеров детской книги привлекли к себе пристальное внимание мировой художественной общественности и вошли в круг неоспоримых достижений молодой советской изобразительной культуры. В практике ведущих художников сложилась тогда последователоная и стройная система оформления и иллюстрирования детских книг; она получила теоретическое обоснование в статьях и выступлениях критиков. В расцвете детской книги двадцатых годов было немало неожиданного, но не было ничего случайного. Успех, превзошедший любые ожидания, едва ли возник бы лишь в итоге спонтанного развития искусства книжной графики. Залог успеха был не только в том, что для детей стали тогда работать художники, одаренные творческой изобретательностью и выдающимся талантом. Детская книга поднялась на новый, еще небывалый уровень в результате сознательной и целенаправленной коллективной работы, в которой участвовали многочисленные деятели культуры, художники, писатели, критики, руководители издательств. Именно в двадцатых годах было особенно остро осознано огромное значение детской книги для идейного, нравственного и эстетического воспитания подрастающих поколений. В детской книге должно было выразиться новое понимание действительности, должна была воплотиться в образной форме новая, цельная и строго продуманная система социально-политических представлений, порожденных Октябрьской революцией, «Нелегко было перевести литературу для детей с прописных истин и прописной морали, которыми мирно жила в течение по крайней мере века дворянская и буржуазная детская, на путь больших проблем, открыть перед детьми ворота в жизнь взрослых, показать им не только цели, но и все трудности нашей работы, все опасности нашей борьбы. Нелегко было перейти с привычного уютного шепотка на голос, внятный миллионам, с комнатного «задушевного слова» на трансляцию, рассчитанную на самые глухие углы СССР». Так впоследствии определял эту задачу С. Я. Маршак, один из руководителей творческого движения, создавшего новую детскую книгу. Писательская среда выдвинула тогда группу выдающихся поэтов и прозаиков. Имена С. Я. Маршака, К. И. Чуковского, Б. С. Житкова по праву вошли в историю советской детской литературы. Не менее активно выступили и художники, оформители и иллюстраторы детских книг, создатели книжек для малышей, еще не владеющих грамотой, — книжек-картинок, в которых рассказ ведется только средствами рисунка.
В Ленинграде художники составили большую группу, во главе которой стоял Владимир Васильевич Лебедев (1891—1967), замечательный мастер живописи, станкового рисунка и книжной графики. В разработке новой системы художественного оформления и иллюстрирования детской книги именно Лебедеву принадлежала руководящая роль. Когда в конце 1924 года в Ленинграде был сформирован Детский отдел Государственного издательства, Лебедев возглавил его художественную редакцию. Вокруг новой издательской организации объединились единомышленники Лебедева; это были частью мастера, принадлежавшие к его поколению, а частью — представители художественной молодежи, ставшие его учениками. Детские книги, оформленные и иллюстрированные Лебедевым в двадцатых годах, принадлежат к числу лучших и наиболее характерных достижений искусства графики того времени. Они заложили фундамент новой, советской книжно-графической традиции. Это — советская классика, оказывающая и поныне влияние на развитие в нашей стране искусства книги. Детские книжки с рисунками Лебедева давно стали библиографической редкостью. А между тем рисунки художника в полной мере сохранили силу непосредственного эстетического воздействия на зрителей и не утратили ничего из присущих им педагогических качеств. Они одинаково интересны взрослым и детям. Такова, впрочем, неизменная судьба подлинного искусства: оно никогда не устаревает. Детские книги, оформленные и иллюстрированные Лебедевым между 1923 и 1930 годами, принадлежат периоду расцвета деятельности художника, отражают эволюцию его изобразительной манеры и характер творческих исканий. Лебедев начал работать для детей еще в дореволюционное время. Двадцатилетним юношей он стал постоянным сотрудником детского иллюстрированного журнала «Галчонок». Позже, в 1918 году, он участвовал в иллюстрировании детского альманаха «Елка», составленного А. Н. Бенуа и К. И. Чуковским под редакцией М. Горького. Это выступление молодого художника было впоследствии высоко оценено художественной критикой. Альманах «Елка», по справедливому замечанию Е. Я. Данько, «механически соединил остатки прошлого детской книжки и начало пути ее будущего развития. Заглавная картинка А. Бенуа— бледноватая узорная елка и миловидные крылатые эльфы вокруг нее, тут же — розы, травы и бескостный, безликий младенец С. Чехонина. Затем далее — картинки Ю. Анненкова к сказке К. Чуковского, где из путаницы ломаных линий и кружевных штришков гримасничают очеловеченные самовары, сливочники, чашки — и вдруг, совсем неожиданно, первый реальный образ в детской книжке за много лет — белозубый и черномазый «Трубочист» В. Лебедева. Жизненно веселый, построенный простыми крепкими линиями, с метелкой под мышкой, с бубликом в прекрасно нарисованной руке, он почти ошеломляет своей конкретностью среди худосочного узора других страниц». В отзыве критика тонко подмечена главная творческая особенность, характеризующая Лебедева и резко выделяющая его из среды других мастеров книжной графики того времени, стилизаторов и декоративистов. Конкретность, жизненная достоверность изображения и была тем принципиально новым качеством, которое Лебедев стремился внести в иллюстрацию к детской книге, обратив ее от стилизации к живому и непосредственному наблюдению реальной натуры. Лебедев вкладывал в рисунки весь свой огромный, издавна накопленный опыт художника-реалиста, острого и зачастую иронического наблюдателя, пристально и систематично изучившего окружающую действительность. Художник обладал глубокими и разносторонними профессиональными знаниями. Он в совершенстве изучил пластику человеческой фигуры во всем многообразии ее движений. Спорт, балет и цирк, наконец, трудовые процессы человека с их своеобразными ритмами были постоянным объектом его внимательных и страстно заинтересованных наблюдений. Лебедев стал знатоком многих ремесел и, быть может, ничто не ценил так высоко, как профессиональное мастерство. Когда Лебедев начал работать в Детгизе, он уже располагал немалым опытом творческой интерпретации своих знаний, умением обобщать наблюдения и виртуозно выражать их разнообразной графической техникой. Он был уже признанным мастером акварели и станкового рисунка, журнальной графики и политического плаката. За ним числились сотни карикатур, беглых зарисовок и тщательно отделанных жанровых композиций, опубликованных в «Новом Сатириконе» и других журналах, а также обширные циклы этюдов карандашом и кистью, изображающих обнаженную натуру; созданная в 1920—1921 годах серия станковых рисунков под общим названием «Прачки» обратила на себя пристальное внимание художественной критики; наконец, в те же 1920—1921 годы он создал около шестисот плакатных листов «Окон РОСТА», сыгравших огромную роль в развитии советского плаката. В тот же период Лебедев обратился к постоянной и систематической работе в детской книге.
В 1921 году он сделал экспериментальную цветную литографированную книжку «Приключения Чуч-ло», с текстом, написанным самим художником. Поиски «детской специфики» определили облик и содержание этой маленькой книжки. Текст ее написан как бы от лица ребенка и воссоздает интонацию детской речи. Художник выполнил на литографском камне всю книжку, подражая неправильности и небрежности детского почерка; во многих иллюстрациях имитированы приемы детского рисунка. Лебедев пошел здесь по ложному пути, который впоследствии сам осудил. По его собственному утверждению, «если художник нарочито мыслит, как ребенок, то ничего у него не получится, и его рисунок будет легко разоблачен как художественно фальшивый и тенденциозно-педологический». Однако, несмотря на неудачу этой книжки, в ней были качества, нашедшие в дальнейшем плодотворное развитие в лебедевской графике. Лучшие из иллюстраций свободны от нарочитой «детскости» и могут служить образцовым примером живописного рисунка, острого и выразительного, в котором сознательно и целеустремленно использованы эстетические возможности, заложенные в технике цветной автолитографии. Неудача «Приключений Чуч-ло» не отклонила художника от исканий, наметившихся в этой книжке.
В 1923—1924 годах в издательстве «Мысль» одна за другой вышли в свет четыре книжки русских народных сказок в оформлении Лебедева: «Медведь», «Три козла», «Золотое яичко» и «Заяц, петух и лиса», в цветных литографированных обложках и с литографированными иллюстрациями, черными в двух первых книжках и цветными в последних. Три из них воспроизведены в данном издании. Оформление этих сказок представляет собой итог новаторских исканий Лебедева в сфере искусства книги. Художник подверг решительной перестройке все основные принципы классического линейноконтурного рисунка с его объемными формами, моделированными светотенью. Не менее глубоко переработаны художником и приемы декоративно-плоскостного силуэтного рисунка, характерного для русской книжной графики двух первых десятилетий XX века. Линия контура, замыкающая силуэт формы, имеет лишь второстепенное значение в графике Лебедева. Главную структурную роль играет не линия, а цветовое пятно с неуловимыми очертаниями, расплывающимися в светопространственной среде; вместо линейных отношений выступают отношения живописных масс и тональностей, а форма не моделирована, а как бы пронизана светом. Важнейшим средством эмоционально-образного выражения становится цвет. Но в противоположность раскрашенным картинкам, нередким в практике русской книжной иллюстрации начала XX века, цвет в рисунках Лебедева не накладывается на готовую форму, а сливается с ней в нерасторжимое художественное единство. Поиски «детской специфики» и образов сказки направлены теперь совсем иначе, чем в «Приключениях Чуч-ло». Художник отказывается от имитации приемов детского творчества. Обращаясь к фольклорной теме, он ищет опору своим исканиям в традициях изобразительного фольклора, имеющих общие истоки и общие принципиальные основы с народной сказкой. Образцом становятся для него русские лубочные картинки с их лаконичным и метким обобщением формы, со свойственной им яркой многоцветностью и выразительностью характеристики сказочных персонажей. Впрочем, в иллюстрациях Лебедева нет ни подражания, ни стилизации. Приемы народного лубка чуть уловимы в рисунках и переработаны художником вполне самостоятельно и творчески. В 1921 году, одновременно с «Приключениями Чуч-ло», Лебедев выполнил рисунки к сказке Р. Киплинга «Слоненок», которые, как и иллюстрации к «Приключениям Чуч-ло», послужили исходным пунктом для дальнейших творческих исканий художника. Именно в этой работе наиболее отчетливо сформировались особенности новой книжно-графической системы Лебедева. В оформлении «Слоненка» художник опирался на опыт своей работы над плакатными листами «Окон РОСТА». Язык его графики подчеркнуто лаконичен, он передает лишь основные связи явлений. Форма развертывается на плоскости, нигде не нарушаемой мотивами иллюзорной глубины. Нет ни предметного фона, ни пейзажа, ни орнамента — белый книжный лист становится той средой, в которой живут и действуют персонажи сказки Киплинга. Отказываясь от контурной линии, художник строит рисунок на сочетании и противопоставлении серых и черных плоскостей, обобщающих форму и пластику изображаемой натуры. К приемам, разработанным в оформлении «Слоненка», примыкает обширная группа лебедевских книжек, в том числе «Цирк», «Мороженое», «Вчера и сегодня», «Как рубанок сделал рубанок». Все эти книги вышли в издательстве «Радуга», первые три — в 1925 году, последняя — два года спустя. В этот период началось сближение Лебедева с Маршаком, впоследствии перешедшее в тесное и долголетнее творческое содружество. Различие творческих темпераментов не мешало совместной работе. Мягкий лиризм Маршака и острая ирония Лебедева отлично дополняли друг друга. Тексты всех перечисленных выше книжек написаны Маршаком.
Членский билет профессионального союза работников искусств СССР Владимира Лебедева
Первая из них — «Цирк» — была в большей степени лебедевской, чем маршаковской. Поэт сделал лишь стихотворные подписи к готовым акварелям художника. Это одна из самых веселых и изобретательно построенных цветных книжек Лебедева. Средством изображения персонажей «Цирка» — атлетов, эквилибристов, клоунов и дрессированных животных — становится восходящее к плакатным приемам сопоставление контрастных, ярко окрашенных плоскостей. Их цвет, всегда локальный, интенсивный и чистый, образует в книге стройную, тонко продуманную декоративную гармонию. Отнюдь не имитируя приемов детского рисунка, художник сумел передать стиль восприятия и мышления, свойственный детям. Фигуры людей и зверей обобщены почти до грани схемы; но в схеме уловлено главное — стремительность и эксцентричность движения. В сходных принципах решена серия цветных иллюстраций к «Мороженому». В картинках нет сюжетного действия, персонажи не наделяются индивидуальной характеристикой. Художник создает не образы, а как бы обобщенные представления— старенького бородатого мороженщика, веселого конькобежца, лихого лыжника и других действующих лиц стихотворного рассказа Маршака; главный персонаж, «толстяк», соединяет черты клоуна и карикатурного нэпмана. Благодаря силе типизации, которой достигает здесь художник, его рисунки становятся понятными и увлекательно интересными маленькому зрителю. Лучшей работой в этой группе является оформление книжки «Вчера и сегодня». Едва ли будет преувеличением назвать ее одной из вершин в искусстве детской книги. Художественная система, созданная Лебедевым, раскрывает здесь все заложенные в ней возможности. В книжке Маршака и Лебедева развернут поэтичный и вместе с тем сатирический диалог вещей. Электрическая лампочка спорит со стеариновой свечкой и керосиновой лампой, пишущая машинка — с пером и чернильницей, водопровод— с коромыслом и ведрами. Замысел поэта и художника можно назвать в известном смысле программным для детской литературы двадцатых годов. В формах сказки, доступной самым маленьким детям, рассказано о важнейших процессах, происходивших в стране, об изменениях жизненного уклада, о борьбе старого быта с новым и о неизбежной победе нового. Этому замыслу Лебедев подчинил все средства художественного выражения, найденные и использованные с неистощимой выдумкой. Контраст между старым и новым дан не только в теме, но и в самом языке рисунка, в цвете, ритме и приемах изображения. Сопоставление «вчерашнего» и «сегодняшнего» начинается с обложки. Под крупной черной надписью «Вчера» черно-серыми расплывающимися пятнами намечены сгорбленные силуэты прошлого; старуха в чепце и шали с керосиновой лампой в руках, бородатый водонос и ветхий канцелярский чиновник во фраке, несущий перо и чернильницу. А ниже, по красным буквам надписи «Сегодня», энергично маршируют четкие, ярко раскрашенные фигуры электрика, водопроводчика и девушки с пишущей машинкой. По цвету и ритму обложка напоминает плакаты РОСТА; а следующий лист, с изображением предметов «старого мира» и намеренно небрежным рукописным шрифтом, восходит к традициям искусства вывески. Спор старого с новым проходит сквозь всю книжку. Художник изобретательно раскрывает своеобразную «психологию предметов», выраженную, впрочем, не сюжетным действием (его и нет в картинках), а графической композицией, цветом и манерой рисунка. Обгоревшая стеариновая свечка надломлена и скривилась, керосиновая лампа сгорблена как старушка, ее абажур и покосившееся стекло окрашены блеклыми тонами. Изображая электрическую лампочку, художник интенсифицировал цвет и так искусно использовал контрасты красного, белого и черного, что вся страница кажется светящейся. Изобразительно-декоративные элементы оформления, все его разнородные и намеренно разностильные мотивы — от жанровой сатирической картинки до чертежной схемы, от тщательно воссозданной «рукописной» страницы до яркого по цвету и плакатно упрощенного изображения деревенских девушек с коромыслами, от обложки до заключительной иллюстрации — связаны между собой объединяющим ритмом и слагаются в стройное целое. Лебедеву удалось добиться взаимной обусловленности всех графических элементов книги и достигнуть архитектонической ясности, которую он считал главной целью и лучшим достижением созданной им системы. Не менее программно по идейному содержанию и столь же глубоко и строго продумано изобразительное оформление книжки «Как рубанок сделал рубанок». Текст и графика срастаются здесь в нерасторжимое единство, в книжке нет изображения человека. Изощренный мастер натюрморта, Лебедев показывает зрителю только вещи, но добивается впечатления такой материальности и конкретности, какие дотоле не имели себе равных в книжной графике. В рисунках Лебедева передана фактура — и гладкая поверхность деревянного рубанка, гибкость и блеск стальной пилы, тяжесть и плотность необструганного древесного ствола. Темой книжки становится поэзия труда, одухотворяющая рабочие инструменты. Раскрывая руководящие принципы своей работы в детской книге, Лебедев писал: «Постараться по-настоящему подойти к интересам ребенка, как-то сжиться с его желаниями, вспомнить себя в детстве — одна из главнейших задач художника. Сознательно и с неослабевающей энергией сохранить определенный ритм на протяжении всей книги, то ускоряя, то замедляя его плавными переходами, — вот тоже едва ли не основное условие. Страница должна приковывать внимание целиком. Детали прочитываются только после понимания общего замысла. Рисунок и текст должны быть разрешены возможно интенсивнее. Книжка должна вызывать радостное ощущение, направлять игровое начало на деятельность ребенка и желание побольше узнать. » Несколько раньше Лебедев говорил: «Конечно, рисунок для детей должен быть рисунком понятным. Но все же рисунок должен быть таков, чтобы ребенок мог войти в работу художника, то есть понял бы, что было костяком рисунка и как шла его стройка». Эти принципы и художественные приемы, сформулированные Лебедевым и разработанные им в оформлении детских книг, — которые, не опасаясь преувеличения, можно назвать классическими, — легли в основу творческой деятельности не одного только Лебедева, но и большой группы его учеников и последователей. Молодые ленинградские графики двадцатых—тридцатых годов развили и своеобразно переработали идеи и принципы своего учителя, осуществив высокий расцвет советской иллюстрированной книги для детей. Автор статьи: В. Петров.
Евгений Шварц
Печатный двор
И страх охватывает меня. Мне страшно спугнуть полное радости воспоминание, страшно утратить чувство свободы. Я не смею восстановить, разглядеть, что пережил когда-то, откладываю. Потом, потом! И убегаю.
— Карандашом можно передать мягкость пуха и такую гpубость, перед которой грубость дерева, грубость камня ничего не стоят. А Лебедев знает, что мягкость пуха приятнее, и только ею и пользуется.
Знал Лебедев или не знал, что говорят о нем его ученики. Конечно, и не предполагал, как это обычно бывает. Но и он говорил о близких своих под сердитую руку, а то и просто ни с того ни с сего, с беспощадной злобой. Хуже завистника. Люди раздражали его самим фактом своего существования, стесняли, как сожители по комнате.
Так вот он и шел, великолепный художник, свободный от веры и неверия, шагал своей дорогой, уважая силу и ее носителей, вдумчиво и почтительно слушаясь самого себя, капризничай и дуря.
Итак, в литографии я встречал непременно графиков из гвардии Владимира Васильевича Лебедева,
Это был золотой Век книжки-картинки. Фамилия художника не скрывалась среди выходных данных, наряду с фамилией технического редактора, а красовалась на обложке, рядом с фамилией писателя.
— С каких это пор московские наборщики указывают питерским? Московский наборщик зимой набирает, а летом уходит на свое хозяйство, столярничает, огородничает. Раньше говорилось, что у московского наборщика на поясе верстка, а за поясом топорик. А у питерского на ногах опорки, а на голове котелок. Он о своем хозяйстве не заботится!
И собеседник мой рассказывает о легендарных подвигах наборщика по имени Афиноген Максимович, а по прозвищу Фатаген Керосинович. Он дома не бывал неделями, уверял, что жена его голодом морит. Он сосиски покупал не на вес, а на сажени, и соответственно пил. А зато как работал. В «Новом времени» уж, кажется, было из чего выбирать. Там платили так хорошо, что лучшие наборщики подобрались в типографии. Но все же Суворин особо ценил Афиногена Максимовича. Ему прощалось все. В день суворинского юбилея его одели в сюртук и позвали на банкет. А Фатаген Керосиныч, ха-ха, вот человек, напился и всю правду сказал Суворину:
«Афиноген Максимович! Поднесите опохмелиться!»
«Я с оборванцами не разговариваю».
«Дерябкинский рынок открыт целый день».
бормочу я полусознательно-полусонно.
По сотням картинок ведет меня лень,
Дерябкинский рынок открыт целый день.
Уже темнеет, день кончается, скоро рынок закроют. Хозяйки входят в решетчатые ворота.
От скрипа корзинок у теток мигрень,
Дерябкинский рынок открыт целый день.
И среди этого потока неподвижно и надменно, опираясь на забор или усевшись на земле, устроились инвалиды гражданской или германской войны. Совесть их чиста. Все обязанности сняты судьбой. К вечеру так или иначе, но всем удалось опьянеть. Иные философствуют страстно, иные поют, никто не слушает друг друга, и все они в горести своей сейчас к вечеру наслаждаются жизнью, имеют точку зрения, понимают все.
Повыше ботинок из жести голень,
Дерябкинский рынок открыт целый день.
Инвалиды счастливы. А женщины с корзинками и не мечтают о счастье, и не замечают отекших счастливцев. Какое там счастье! Они отвечают за детей, за стариков, оставшихся дома. За мужей. Они кажутся мне тут единственными взрослыми, несмотря на свою суетливость. И мне становится страшно. Я трезвею. Я не хочу походить на поэтоподобных распухших чудовищ, как это ни соблазнительно. Но и со взрослыми мне не по пути. И я сажусь в трамвай с тем, чтобы сегодня же непременно начать работу. Начать писать. Впрочем, сегодня я устал. Начну с понедельника. Нет, понедельник тяжелый день. Но с первого непременно, непременно, во что бы то ни стало, я начну новую жизнь. И скажу все.