Мы черствеем как хлеб которого много
Николай Добронравов Хлеб Хлябът
„ХЛЕБ”
Николай Николаевич Добронравов (р. 1928 г.)
Перевод с русского языка на болгарский язык: Красимир Георгиев
Хляб от старо брашно с трици наполовина
помним ясно от прежни горчиви години.
Хляб с каруци докаран. Стине студ зад тезгяха.
Хляб за утре, с купони доставките бяха.
Ах, какъв беше мек, ах, какъв беше славен!
Аз не помня дори и троха да остане.
И защо бе по-вкусен от днешните млини
хляб от старо брашно с трици наполовина?
Може би затова, че войници за сбогом
на децата раздаваха хляб от вагона.
Бяхме равни тогава пред хляба изцяло
пред небето, от „Юнкерси” зли почерняло,
пред възпятата, рухнала мигом отбрана.
Пред беда – жълтеница в семейната драма,
пред вика ни „Ура!” и блокадната болка,
и пред смърт, и пред плен, кръв и сол сред осколки.
Хляб от старо брашно с трици наполовина,
за войска и маршали бе хлябът петимен.
Бе молитва за всички, желан до трохичка.
Аз не помня изсъхнала хлебна коричка.
. Зад витрината хлябът е пресен и много.
„Ний сме същите! – кряскам. – Пак тежи ни тревога!”
Късче кифла лежи под краката на всички.
През войната не помня суха хлебна коричка.
Оцеляхме! По-лесен е пътят, за Бога!
Но защо ли днес съхнем, щом хлябът е много!
Хля́б от ста́ро брашно́ с три́ци наполови́на
по́мним я́сно от пре́жни горчи́ви годи́ни.
Хля́б с кару́ци дока́ран. Сти́не сту́д зад тезгя́ха.
Хля́б за у́тре, с купо́ни доста́вките бя́ха.
Ах, какъ́в беше ме́к, ах, какъ́в беше сла́вен!
Аз не по́мня дори́ и троха́ да оста́не.
И зашто́ бе по-вку́сен от дне́шните мли́ни
хля́б от ста́ро брашно́ с три́ци наполови́на?
Мо́же би́ затова́, че войни́ци за сбо́гом
на деца́та разда́ваха хля́б от ваго́на.
Бя́хме ра́вни тога́ва пред хля́ба изця́ло
пред небе́то, от „Ю́нкерси” зли́ почерня́ло,
пред възпя́тата, ру́хнала ми́гом отбра́на.
Пред беда́ – жълтени́ца в семе́йната дра́ма,
пред вика́ ни „Ура́!” и блока́дната бо́лка,
и пред смъ́рт, и пред пле́н, кръв и со́л сред оско́лки.
Хля́б от ста́ро брашно́ с три́ци наполови́на,
за войска́ и марша́ли бе хля́бът пети́мен.
Бе моли́тва за вси́чки, жела́н до трохи́чка.
Аз не по́мня изсъ́хнала хле́бна кори́чка.
. Зад витри́ната хля́бът е пре́сен и мно́го.
„Ний сме съ́штите! – кря́скам. – Па́к тежи́ ни трево́га!”
Къ́сче ки́фла лежи́ под крака́та на вси́чки.
През война́та не по́мня су́ха хле́бна кори́чка.
Оцеля́хме! По-ле́сен е пъ́тят, за Бо́га!
Но зашто́ ли днес съ́хнем, штом хля́бът е мно́го!
Превод от руски език на български език: Красимир Георгиев
Николай Добронравов
ХЛЕБ
Хлеб из затхлой муки, пополам с отрубями,
Помним в горькие годы ясней, чем себя мы.
Хлеб везли на подводе. Стыл мороз за прилавком.
Мы по карточкам хлеб забирали на завтра.
Ах какой он был мягкий, какой был хороший!
Я ни разу не помню, чтоб хлеб был засохший…
Отчего ж он вкусней, чем сегодняшний пряник,
Хлеб из затхлой муки, пополам с отрубями?
Может быть, оттого, что, прощаясь, солдаты
Хлеб из двери теплушки раздавали ребятам.
Были равными все мы тогда перед хлебом,
Перед злым, почерневшим от „Юнкерсов” небом,
Пред воспетой и рухнувшей вдруг обороной.
Перед жёлтенькой, первой в семье похоронной,
Перед криком „ура”, и блокадною болью,
Перед пленом и смертью, перед кровью и солью.
Хлеб из затхлой муки, пополам с отрубями,
И солдаты, и маршалы вместе рубали.
Ели, будто молясь, доедали до крошки.
Всю войну я не помню даже корки засохшей.
…За витриною хлеб вызывающе свежий.
Что ж так хочется крикнуть: „Мы все те же! Все те же!”?
Белой булки кусок кем-то под ноги брошен.
Всю войну я не помню даже крошки засохшей…
Мы остались в живых! Стала легче дорога.
Мы черствеем, как хлеб, которого много!
—————
Руският поет, писател, драматург, актьор и поет-песенник Николай Добронравов (Николай Николаевич Добронравов) е роден на 22 ноември 1928 г. в Ленинград. Завършва школата-студио „Немирович-Данченко” при Московския художествен академичен театър (1950 г.) и Московския педагогически институт (1952 г.). През 50-те години на ХХ в. работи като актьор в Московския младежки театър, след което се отдава на литературна дейност. Член е на Съюза на писателите на СССР (1970 г.). Лауреат е на Държавна награда на СССР (1982 г.). Автор е на стихосбирките „Созвездие Гагарина”, „Стихи и песни”, „Таежные костры”, „Вечная тревога”, „Стихотворения” (написани в периода 1970-1990 г.), „Вера моя” (2001 г.), „Светит незнакомая звезда” (2005 г.) и др., на разкази, повести, либрета и пиеси за деца и възрастни, сред които „Колосок-волшебные усики” (1955 г.), „Тайна старшего брата” (1958 г.), „Загорается маяк” (1960 г.), „Иван Шадрин” (1961 г.), „В Сибирь за песнями” (1964 г.), на текстовете на десетки популярни песни. Много от песните си подготвя заедно със своята съпруга, композиторката Александра Пахмутова. Живее и работи в Москва.
Мы черствеем как хлеб которого много
ПоЧИТАТЕЛИ книг запись закреплена
Хлеб из затхлой муки, пополам с отрубями,
Помним в горькие годы ясней, чем себя мы.
Хлеб везли на подводе. Стыл мороз за прилавком.
Мы по карточкам хлеб забирали на завтра.
Ах какой он был мягкий, какой был хороший!
Я ни разу не помню, чтоб хлеб был засохший…
Отчего ж он вкусней, чем сегодняшний пряник,
Хлеб из затхлой муки, пополам с отрубями?
Может быть, оттого, что, прощаясь, солдаты
Хлеб из двери теплушки раздавали ребятам.
Были равными все мы тогда перед хлебом,
Перед злым, почерневшим от «Юнкерсов» небом,
Пред воспетой и рухнувшей вдруг обороной.
Перед желтенькой, первой в семье похоронной,
Перед криком «ура», и блокадною болью,
Перед пленом и смертью, перед кровью и солью.
Хлеб из затхлой муки, пополам с отрубями,
И солдаты, и маршалы вместе рубали.
Ели, будто молясь, доедали до крошки.
Всю войну я не помню даже корки засохшей.
…За витриною хлеб вызывающе свежий.
Что ж так хочется крикнуть: «Мы все те же! Все те же!»?
Белой булки кусок кем-то под ноги брошен.
Всю войну я не помню даже крошки засохшей…
Мы остались в живых. Стала легче дорога.
Мы черствеем, как хлеб, которого много.
(художник Андрей Дроздов, «Хлеб Войны» 2005)
Мы черствеем как хлеб которого много
Хлеб из затхлой муки, пополам с отрубями,
Помним в горькие годы ясней, чем себя мы.
Хлеб везли на подводе. Стыл мороз за прилавком.
Мы по карточкам хлеб забирали на завтра.
Ах какой он был мягкий, какой был хороший!
Я ни разу не помню, чтоб хлеб был засохший…
Отчего ж он вкусней, чем сегодняшний пряник,
Хлеб из затхлой муки, пополам с отрубями?
Может быть, оттого, что, прощаясь, солдаты
Хлеб из двери теплушки раздавали ребятам.
Были равными все мы тогда перед хлебом,
Перед злым, почерневшим от «Юнкерсов» небом,
Пред воспетой и рухнувшей вдруг обороной.
Перед жёлтенькой, первой в семье похоронной,
Перед криком «ура», и блокадною болью,
Перед пленом и смертью, перед кровью и солью.
Хлеб из затхлой муки, пополам с отрубями,
И солдаты, и маршалы вместе рубали.
Ели, будто молясь, доедали до крошки.
Всю войну я не помню даже корки засохшей.
…За витриною хлеб вызывающе свежий.
Что ж так хочется крикнуть: «Мы все те же! Все те же!»?
Белой булки кусок кем-то под ноги брошен.
Всю войну я не помню даже крошки засохшей…
Мы остались в живых. Стала легче дорога.
Мы черствеем, как хлеб, которого много.
Пахнут бессмертьем книжки. Подвальчик гнилой и мглистый…
Часами стоит мальчишка в лавке у букиниста.
Смотрят глаза лилово, пристально и глубоко…
Он спрашивает Гумилева, Хлебникова и Блока.
Ему с утра перед школой дает двугривенный мама,
А он собирает деньги на Осипа Мандельштама.
На прошлой неделе Кафку открыл для себя мальчишка.
И снова он в книжной лавке. Он вечно чего-то ищет.
Болезнь эта не проходит. Я знаю таких ребят, —
Мальчишка в конечном счете найдет самого себя.
Плевать на богатство и моды!
В футболке,
Шагали тридцатые годы
Дорогами юной земли,
Я помню военные марши
И добрый утёсовский джаз…
И всё-то нам было нестрашно,
Всё солнечно было у нас.
В коммуну неслись ошалело:
Глядящий с экрана Чапай,
И лётчики в кожаных шлемах,
И алый, как знамя, трамвай.
И первый щемящий испуг, —
Нас утро встречало прохладой
Уже недалёких разлук.
Я — сын годов безрадостных. А лира
Моя — жалейка в камерной Руси.
Ах, сердце — коммунальная квартира,
В которой мы мальчишками росли.
В клетушках-клетках многое вмещалось.
Все рядом — и чужое, и свое.
Все уживалось — ненависть и жалость,
И ясный взгляд, и грязное белье.
Душа людей — она не из металла.
Заботливы улыбки подлецов.
Ах, сердце, ты так искренно впускало
Под теплый кров свой временных жильцов!
Мы за наивность многим поплатились.
Поймешь ли сразу — кто твои друзья?
Нашли себя. Со многими простились.
Но их из сердца вычеркнуть нельзя.
Давно живем без страха и без риска,
С уютом комфортабельным на «ты».
Осталась постоянная прописка
Стесненья, компанейства, доброты.
И сердце так же бьется, как и раньше.
И тот же неоплаченный кредит:
Тетрадка в клетку, абажур оранжев,
И примус старой нежности коптит…
Всего-то немного я видел войну…
Детали
Зима в сорок первом.
Перо, а чернила замёрзли…
И послевоенного хлеба ломоть,
И строек тревожные дали
Вошли в мою кровь,
Нелегким характером стали.
Маршруты усталой подлодки.
И что-то с тех пор, с этих памятных встреч
Живёт
в моей штатской походке.
Исчезли, казалось, недавние дни,
Забыты вчерашние встречи.
Забыл, что сказал мне великий Корней.
Ушел мой приятель со скрипкой…
И тысячи звонких, талантливых дней
Исчезли из памяти зыбкой.
Продлиться в судьбе не успели!
Ушли ненаписанных песен слова.
Синицы надежд улетели.
Беспечного отдыха радость и лень,
Насмешек перо озорное
Исчезли, ушли…
А война, словно тень.
Всю жизнь она ходит за мною.
Наивная зависть к десятому классу…
Стать старше хотелось не мне одному,
Когда по призыву июньскому
Те парни из школы ушли на войну.
А раньше, зимой, юбилею навстречу,
А может быть, так… не упомнишь всего…
Был в школе у нас поэтический вечер.
Учитель-словесник готовил его.
Убранство нехитрое школьного зала.
Уж «сцена» готова, и Демон одет.
«Артистов» то в жар, а то в холод бросало.
Над сценою в рамке — великий поэт.
Пророческий взгляд рокового портрета!
Тогда я тревогу в себе погасил…
Но Лермонтов в строгих своих эполетах
Глазами войны на мальчишек косил!
Солдаты, мальчишки — невольники чести,
Вы слышали голос снарядов и мин…
В июньскую полночь шагнули все вместе.
Домой не вернулся никто. Ни один.
Витали над вами великие строки.
Рыдала солдаткой великая Русь.
А вам и в строю вспоминались уроки
Да «Сон», что учитель читал наизусть.
Не сразу до школы та весть долетела.
Старик обомлел. Словно раненый, сник.
Сильнее с тех пор под лопаткой болело —
Не мог пережить, что он пережил их.
А нам, малышам, стало страшно и странно,
Когда он заплакал, начав говорить,
Что бабке Мишеля в деревне Тарханы
Гусара-поэта пришлось хоронить.
…Портреты: весь класс, весь тогдашний десятый.
Есть в школьных музеях пронзительный свет…
Ребята в последний свой вечер засняты.
На стенде портрета словесника нет,
Спасибо за милость, мой ангел-хранитель,
За жизнь,
что мне доброй судьбою дана…
Вчера мне приснилось: я — школьный учитель.
Иду на уроки. И завтра — война.
Очень Долгую Жизнь нагадала цыганка,
Нагадала детишек, нагадала удачу…
Но о ком-то ночами тоскует тальянка,
А о нем, безымянном, даже дети не плачут.
Просто не было их. Ни удачи, ни счастья.
Словно жизнь вся была предисловием к бою
Да ученьями в наспех сколоченной части,
На картофельном поле, с почерневшей ботвою.
Он не знал, что так сразу подломятся ноги,
Да в глаза только солнце кровавое брызнет…
Он упал на промерзшей, на страшной дороге,
Но она называлась Дорогою Жизни.
ПЛАСТИНКА ПАМЯТИ МОЕЙ
Чужой напев, как пилигрим,
Стучится в души людям.
А мы с тобой назло другим
Свою пластинку крутим.
Звучит в эфире «Бони М»
Так солнечно и мило.
В колонках стереосистем
Магическая сила.
Я слушал сам в кругу друзей
Все модные новинки.
И всё же сердцу нет родней
Той, старенькой пластинки,
Что я мальчишкой приобрёл
И не признался маме…
В те дни освобождён Орёл
Был нашими войсками.
Ещё повсюду шла война.
Царил хаос на рынке.
Буханка хлебушка — цена
Той маленькой пластинки.
Ах, эта песня про бойца,
Любимая фронтами…
И голос хриплый у певца,
Как стиснутый бинтами.
Как, излучая бледный свет,
Вздыхают инструменты.
И нету в этой песне, нет
Ни фальши, ни акцента.
…Я помню дома костыли,
Шинель и шапку деда.
Пластинку вдовы завели
И пили за победу.
Наверно, Бог один даёт
Патенты на бессмертье.
Но эта песня проживёт,
Как минимум, столетья.
Уж как её ты ни крути,
Всё наше в этой песне:
Свои печали и дожди,
Своей земли болезни.
Она не только в ближний бой
Бойцов страны водила,
Но в жизни быть самим собой
Меня она учила.
Она твердила мне: живи
Без грома барабанов,
Она страдала от любви
И врачевала раны.
Пока слышна она — живут
На родине берёзы,
Есть нежность, преданность и труд,
И праведные слёзы.
И мы верны такой судьбе,
Другими уж не будем.
И — пусть порой во вред себе —
Свою пластинку крутим.
Уйдут в отставку войны.
Но песни этой будем мы
Во все века достойны.
И в Судный день на зов трубы
Мотив её воскреснет.
И нету жизни без судьбы.
И без судьбы нет песни.
Я не плыл по Венеции в венценосной гондоле.
И салонно в Салониках я в порту не скучал.
Ранним Римом раним я. И Боливией болен.
И гостиница в Ницце снится мне по ночам.
В наше время парижи и доступней и ближе,
Сто туристских круизов разгоняют печаль.
Что поделаешь, — жаль, что я не был в Париже,
Что, полжизни прожив, не видал Этуаль,
Что индейца с мачете я не встречу под вечер,
Не впишусь элегантно в экзотичный экспресс
Где-нибудь в Эльдорадо, что со мной не щебечут
На борту «Каравеллы» королевы небес.
…Зато я помню первые бомбёжки,
Как шли мы парами с учителем в подвал,
И корешок мой — Щепетов Серёжка —
Мне полкусочка черного отдал.
Что говорить: «Я это не забуду!» —
И стоит ли те беды ворошить…
Но это всё не выдумка, не чудо,
А чудо то, что мы остались жить,
Что мирным небом с той поры мы дышим,
Что сильный вправе забывать о зле.
А тот солдат, что спас Россию, выше
Всех Триумфальных арок на земле!
…Все так же за речкою Чёрной
Чернеет от ужаса лес…
С немецкой дотошностью чёткой
Возводит курок Дантес.
Он дьявол, а не мессия…
Ведь есть же своя семья…
Зачем же тебе, Россия,
Приёмные сыновья?
Сквозь вьюги полет
Все целится та рука.
…Шел тридцать седьмой год,
Несчастный во все века.
Фуражка да с околышком…
Баланда из ботвы…
Военные осколочки —
Братва из-под Москвы.
Воронки да пожарища.
А мы шагаем в класс.
И спорю я с товарищем —
Где мина, где фугас?
Слова исповедальные
О бедах фронтовых.
Квартиры коммунальные.
Паёк на семерых.
Ах, как вы ныне ценитесь,
Военные рубли?
Буханка хлеба — семьдесят,
Билет в театр — три.
С тех пор у нас не плесенью
Сердца поражены —
Лирическими песнями
Эпической войны.
Мы труд познали смолоду.
Нам рук своих не жаль.
Сердца у нас — не золото,
Осколочная сталь.
И мысли не припудрены,
И злостью сводит рот.
Занозы да зазубрины
В характерах сирот.
…Уже в поре цветения,
Как майские сады,
Иные поколения,
Не знавшие беды.
Но памятью нетленною,
Рожденные в огне,
Разбросаны военные
Осколки по стране.
И сердце вновь сжимается:
Легко ли вам, светло,
Голодные красавицы
Из детства моего?
Вновь в памяти проявится,
Как свет летящих птиц,
И бедность ваших платьицев,
И бледность ваших лиц.
И вот, обнявшись, снова мы
Сидим, дыша едва,
И кажутся суровыми
И взгляды, и слова.
Но гордо и раскованно
О битве за Днепром
Трофейный, лакированный
Поет аккордеон.
Ещё Отчизна бедствует,
Но всё пойдёт на лад:
Что шепчут губы детские,
То пушки говорят.
Мы слезы скрыть стараемся,
Душа в беде горда.
Мы скоро распрощаемся.
Надолго. Навсегда.
Подстриженные чёлочки.
Косички до земли.
Военные осколочки,
Родимые мои…
…Все так же за речкою Чёрной
Чернеет от ужаса лес…
С немецкой дотошностью чёткой
Возводит курок Дантес.
Он дьявол, а не мессия…
Ведь есть же своя семья…
Зачем же тебе, Россия,
Приёмные сыновья?
Сквозь вьюги полет
Все целится та рука.
…Шел тридцать седьмой год,
Несчастный во все века.
Ах, какая метель на свете!
Впрочем, помнишь, сто лет назад
У Никитских такой же ветер,
И отчаянный снегопад.
На камине мерцали свечи,
Тени были скупи, тихи…
У княгини Волконской вечер,
Belle Элен читала стихи…
Ты под россыпи клавесина
Подарила мне менуэт,
И мгновенье спустя, в гостиной,
Как сегодня, сказала «нет».
А потом, поглядев в оконце:
«Если будет всю ночь мести,
Вам, mon chère, на руках придется
До кареты меня нести».
И улыбку тонкую спрятав:
«Не сочтете такое за труд?»
…Ты не знала тогда, что завтра
Снег машинами уберут.
Чьё-то бывшее именье…
Хор лягушек из пруда…
Нет былого оперенья
У дворянского гнезда.
Жили люди наудачу.
Все давно пошло на слом.
Плющ струится, будто плачет,
Над обрубками колонн.
Шорох бархатного платья…
Душный запах резеды…
Позабытые объятья,
Бесполезные мечты.
Встать пред сыном на колени,
Чтоб душа была чиста.
Паче всех уничижений —
Кредиторов суета.
Узловатые коренья,
Догнивающие пни…
Чьё-то бывшее именье.
Чьи-то брошенные дни.
Перепуганное бегство
От бушующих знамен.
Невесёлое наследство, —
Нет имений. Нет имён.
Дальний свет не станет ближним.
Пробасит с прононсом шмель…
Доживает под Парижем
Младший, Мишенька-Мишель.
Акмеистов изреченья.
В спальне — копии Дега.
Иностранное старенье,
Среднерусская тоска.
Догоревшие поленья.
Неостывшая зола.
Страшный финиш поколенья
На меже добра и зла.
…А в России, за долами
Ни одной теперь межи.
Только бронзовое пламя
Наливающейся ржи.
Да кирпичные застройки
Вдоль порядков избяных.
Псарни нет. И нету тройки
Тех залетных, вороных.
Близких душ разъединенье
В разночтении времен.
Чьё-то бывшее именье,
Покосившийся фронтон…
Все, что было, все уплыло.
Время вспять не повернёт.
Только ива у залива
По-старушечьи всплакнёт.
Только нехотя мелеют
Живописные пруды.
Перекопаны аллеи.
Перепаханы следы.
Лишь дубы-аристократы
По минувшему грустят
И поверх берез куда-то
В даль далёкую глядят.
Рядом с ними зеленеют
Рукотворные лески,
А дубы глядят, стареют
И чернеют от тоски…
Долгих бурь успокоенье
Пух роняют тополя.
Чьё-то бывшее именье.
Среднерусская земля.
Мне казалось, в ней было что-то
От бесстрашных жен декабристов,
От французских гравюр старинных,
От суровой Анны Андреевны…
Говорила она раздумчиво
В той манере особой русскости, —
С петербургским произношением,
Что в России давно утеряна.
— Я скажу Вам, мой друг, доподлинно
Наших мало осталось, истинных
Эмигрантов с несчастной Родины.
Так что зря Вы кого-то ищите,
Кто в Париже всплыл в восемнадцатом.
Ныне больше здесь стайки бегают
Этой новой колбасно-джинсовой
Эмиграции перестроечной.
Мне претит их наглость не русская,
Беспородная, беспардонная.
Здесь скупают они за доллары
На курортах дворцы старинные.
А награды у них советские,
А билеты у них партийные.
И отсюда они командуют,
Как России сдаваться Западу.
Провоняла даже Германия
Этой вашей колбасно-джинсовой
Эмиграцией перестроечной.
Мы, когда бежали во Францию,
Нам велели отцы и матери
Чемоданов не распаковывать…
Всё мы верили, дети малые:
Возвратимся в своё Отечество,
Вновь с дождями грибными встретимся
И с полянами земляничными.
Всё мечталось: нас ждут на Родине
На пруду золотые лилии,
И кузены на лёгкой лодочке
(те, что пали потом в гражданскую).
Встретят нас над рекою ласточки,
И проворные крылья мельницы,
И тропинка меж скирдов солнечных,
И в часовне живущий Боженька…
Ну, а ваших колбасно-джинсовых
Ненавидим мы, презираем мы.
Впрочем, видите,
Вот несётся он в «Джипе» бешеном.
…Ну, а Вы не из этих будете?
Где родился и рос, буду здесь засыпать,
Убаюканный русскими песнями.
Разве можно покинуть родимую мать
С ее трудной судьбой и болезнями?
Это чувство не сможет никто остудить.
Укрепит меня память нетленная.
Научились мы кровное наше любить
В дни кровавые, в годы военные.
Да и дальше во имя продрогшей земли
Жили в долг и работали в складчину…
Как родимые переродиться смогли?
Где священное нами утрачено?
Поглядишь, — упорхнул среди белого дня
Кое-кто из товарищей вузовских…
В кулуарах порой начинают меня
Упрекать в догматизме и узости.
Шепчут мне, что и вправду неплохо живёт
Эмиграции пестрая вольница.
В кабаре мою «Нежность» девчонка поёт —
Из Подольска вчерашняя школьница.
Там знакомых моих — джентльменский набор.
Там слетаются птицы-скиталицы.
И пакует манатки балетный актёр,
Уезжает окончивший ВГИК режиссёр.
… А Вертинский в Москву возвращается.
Все говорят: полезней
За городом жить у речки.
Все говорят: болезни
Воздух деревни лечит.
А я не могу без города,
Где ветры — и те дымят,
Без шума его, без холода
Гранитных его громад.
Люблю равнодушно-гордое
Пожатье его руки,
И на лице у города
Каменные желваки,
Когда дома не проснулись,
Над крышами тьма глухая,
А он сигареты улиц
Раскуривает, вздыхая.
Люблю я его Садовые,
Где нет никаких садов,
Стальные коробки новые,
И кельи иных веков.
Люблю я его церквушки,
И в старых домах добротных,
Похожие на старушек, —
Горбатые подворотни.
От сказок отвыкли зря мы,
А глянешь из темноты —
Прикинутся фонарями
Ночные его цветы.
Я до сих пор вспоминаю,
Как в лучшие дни мои
Звенели его трамваи —
Полночные соловьи…
И странное, в общем, дело:
Среди многотрудных дел
Ничто в нас не молодело,
А город наш молодел.
Но, разницы не стесняясь,
Стремясь и себя понять,
Условились: изменяясь,
Друг другу не изменять.
В разлуке тоскует сердце,
Томительны расставанья.
Так хочется вновь вглядеться
В усталые лица зданий.
Было привычкой смолоду,
Стало потом любовью, —
Я жить не могу без города,
Вредного для здоровья…
Мне по сердцу и по нервам
И хохот его, и всхлип…
И сам я асфальтом серым
Навечно к нему прилип.
Мы начинали легко и светло, —
Пели стихи под аккорды гитарные.
Жить по-хорошему нам повезло…
Всё небанальное юных влекло:
Тропы таёжные, ветры полярные.
Всё ж одолел нас удушливый смог,
Взрывы слепые, жертвы невинные.
Почва уходит у нас из-под ног.
Словно в неволе — не кончился срок.
Речи пустые и сёла пустынные.
Видеть разруху нам всё больней.
Вспомнили север, Юрия Визбора…
И на пороге несбывшихся дней
Стали сердечнее, стали нежней
И отвернулись от телевизора.