Мужику война как зайцу курево
А зори здесь тихие
И вечный бой. Покой нам только снится.
Не дается она, без платка-то…
— А вы шлите непьющих. Непьющих, и чтобы на счет женского полу…
— Евнухов что ли?
Вытряхивайся в распоряжение штаба!
А тебе, Васков, я пришлю таких, которые от самогонки и юбок нос воротят живее, чем ты.
— Зенитчики, между прочим, по хатам жили.
— Так то — зенитчики, а мы — зенитчицы.
— Кстати, о помещеньице-то побеспокойтесь.
— Каком помещеньице?
— Кустов поблизости не наблюдается.
Военнослужащим женского пола разрешается сушить белье на всех фронтах. Именно в целях маскировки.
— А то окопались тут, да еще командуете.
— Это хто окопалси? Это он окопался? Да из его еще подсчитаешь, шашнадцать осколков не вынутые. Да ты на его грудь глянь — почище, чем у тебя будет. Побольше блестит. Окопалси!
— Что ж они сразу по двум бьют — дурёхи. В один надо было целить, в один!
— Указывает! Девки воюют, а ты, как таракан, в щель забился — герой. Ты туда иди, к ним. Чего середь баб растопырился?
— Помолчи! На войне у каждого свое место.
— Попали! Попали! Так их, девоньки, так!
— Вот когда моя работа началась.
— Куда?
— Живьем возьмем.
— А у меня в конце четвертого класса медведь отца заломал.
— При чем здесь медведь?
— Я старшой. Окромя меня семь ртов. Пришлось образование закончить. А у них поди у всех по десять классов. От десяти четыре, будет шесть. Выходит я от них набольше отстал, чем сам имею. Не могу я с ними, товариц майор, отправьте меня на передовую.
— Ты зачем от награды отказалась?
— У меня свой личный счет имеется.
— Нет, правда, девчат, а чем комендант не мужик? Надо его по жребию разыграть.
— Да ну, бродит по деревне пенек замшелый, в запасе двадцать слов, да и те из устава. Несерьезно.
Я между прочим, товарищ старший сержант, очень нервная. И терять мне нечего!
Мы на кордоне совсем одни жили. Отец лесник был. Мне мама всегда говорила: «Ты верь, доченька, верь. Может и придет оно завтра, счастье-то, не обойдет тебя стороной».
— Что, скучно?
— Скучно.
— Глупостей не надо делать даже со скуки.
Ты верь, Лиза, обязательно верь. Может, и верно счастье-то рядом ходит… И придет оно к тебе завтра. Только обратной дороги к нему нет.
(Стихи)
Пройди опасные года!
Тебя подстерегают всюду,
Но если выйдешь цел — тогда
Ты, наконец, поверишь чуду.
И, наконец, увидишь ты,
Что счастья и не надо было,
Что сей несбыточной мечты
И на полжизни не хватило.
Что через край перелилась
Восторга творческого чаша.
Что все уж не мое, а наше,
И с миром утвердилась связь, —
И только с нежною улыбкой
Порою будешь вспоминать
О детской той мечте, о зыбкой,
Что счастием привыкли звать!
— Ой, Женька, ты русалка!
— У тебя кожа прозрачная, хоть скульптуру лепи.
— Красивая.
— Такую фигуру в обмундирование паковать!
В солдатской жизни баня — первое удовольствие.
— Хорошее белье — моя слабость.
— Вот оденешь эту слабость — я влеплю тебе наряд вне очереди.
— А что, давайте бал устроим!
— Давайте.
— С какой такой радости?
— А не с радости — так назло!
— Да щас мужичка хоть какого-нибудь завалящего…
— Нет, бабоньки, а я завтра все-таки коменданта прижму в темном местечке.
— Да уж, если она-то прижмет, от него только одни усы останутся.
— Хватит глупости болтать. Еще услышу — настоитесь на часах вдоволь.
— Зря, Ритуль, пусть себе болтают.
— Пусть влюбляются — слова не скажу. А так, по углам лизаться — не понимаю.
(Песня)
Он говорил мне: «Будь ты моею,
И стану жить я, страстью сгорая».
Прелесть улыбки, нега во взоре
Мне обещают радости рая.
Бедному сердцу так говорил он,
Бедному сердцу так говорил он,
Но не любил он, нет, не любил он,
Нет, не любил меня!
— Знаете, товарищ старшина, есть вопросы, на которые женщина отвечать не обязана.
— Нету, нету здесь женщин. Есть бойцы и есть командиры. Война идет. И покуда она не кончится, все в среднем роде ходить будем.
— То-то у вас постелька до сих пор распахнута, товарищ старшина среднего рода.
— Мне показалось…
— Креститься надо, коли что кажется!
— В случае обнаружения противника и чего-нибудь непонятного, кто там по-звериному или по-птичьему кричать может?
— Гав-гав!
— Я серьезно спрашиваю! В лесу голосом сигнал не подашь. У немца тоже ухи есть.
— Я умею.
— По-какому?
— По-ослиному: «Иа-иа-иа-иа».
— Ослы здесь не водятся. Ну ладно, давайте крякать учиться, как утки.
Эх, бабы-бабы. Мужику война — это как зайцу курево, а уж вам-то…
— Что случилось?
— Коли б что случилось, то б уж вас на том свете архангелы встречали.
Тут слева и справа трясина — маму позвать не успеете.
— Глубоко там?
— Местами по… В общем, по это самое… Вам по пояс будет.
— А пиявки тут есть?
— Никого тут нет, погибельное место, мертвое.
Я мокрая до самых… В общем, вам по пояс будет.
— Не замерзли?
— Все равно погреть-то некому.
— Щас от тебя пар пойдет.
— Ну что, Комелькова, согрелась?
— Пара не видно пока.
— Монах тут жил, безмолвие искал.
— Безмолвия тут хватает.
И вечный бой. Покой нам только снится.
Сквозь кровь и пыль летит, летит степная кобылица
и мнет ковыль.
С немцем хорошо издали воевать. Пока вы свои карабинчики передернете, он из вас сито сделает.
— Нечего мне кусочки подкладывать. Наворачивай, как бойцу положено.
— Я наворачиваю.
— Вижу, худющая, как весенний грач. Ноги не держат.
— У меня конституция такая.
— Конституция… Вон у Бричкиной — такая же конституция, как у нас у всех, а всё при всём. Есть на что приятно поглядеть.
А вот насчет того, что они тоже люди — это я как-то не подумал.
(Стихи)
Рожденные в года глухие
Пути не помнят своего.
Мы — дети страшных лет России —
Забыть не в силах ничего.
Испепеляющие годы!
Безумья ль в вас, надежды ль весть?
От дней войны, от дней свободы —
Кровавый отсвет в лицах есть.
— Ты на камнях-то не сиди. Они остынут скоро, начнут из тебя тепло тянуть, шинельку подстилай.
— Хорошо, товарищ старшина, спасибо.
— А в голос все-таки не читай. Вечером воздух сырой тут, плотный, а зори здесь тихие. И потому слышно аж на пять верст.
— Так примешь или разбавить?
— Че это?
— Микстура.
— Микстура? Спирт.
— Спирт.
— А я не буду.
— Пей!
— Не буду я.
— Пей, без разговору. Приказываю — пей… Пей!
— Ой, мамочка!
— Не дыши. Мама у тех будет, кто войну переживет.
— Ой, голова побежала.
— Ничего, завтра догонишь.
Преступили они законы человеческие и тем самым сами вне всяких законов оказались.
Тут привыкнуть надо — душой зачерстветь.
А главное — детишек могла бы нарожать, а они бы внуков и правнуков. И не оборвалась бы ниточка… А они по этой ниточке ножом.
Не в цацки играем. О живых думать надо. На войне только этот закон. Приказываю надеть сапоги.
Спасибо тебе, младший сержант, за секундочку, что мне дала. За ту секундочку до гробовой доски положено водкой поить.
А что до трусости, так ее не было. Трусость, девчата, только во втором бою видно, а это растерянность, просто от неопытности. Верно, боец Четвертак? Слезы и сопли утереть приказываю.
Война ведь это не просто — кто кого перестреляет, война — это кто кого передумает.
В уставе что сказано? Командир ведь это не только военачальник, он еще и воспитателем быть обязан.
Звери они о двух руках, о двух ногах, лютые звери — фашисты, одно слово.
Это тебе не казаки-разбойники, это война.
Да какой я вам теперь товарищ старшина, сестренки. Я вам вроде как брат родной, так зовите Федот или просто Федя, как маманя звала. Имечко-то у меня не круглое, ну да уж какое есть.
Граната без запала — кусок железа. Булыжник — и тот больше стоит.
Приказываю всем бойцам и себе лично держать фронт! Держать, даже когда сил не будет, все равно держать. На этой стороне немцам земли нету. Потому что за спиной у нас Россия, Родина значит, проще говоря.
Цитаты из фильма «А зори здесь тихие»
— Болит? — Здесь у меня болит. Здесь свербит, Рита. Так свербит. Положил ведь я вас, всех пятерых положил, а за что? За десяток фрицев? — Ну зачем так… Всё же понятно, война… — Пока война, понятно. А потом, когда мир будет? Будет понятно, почему вам умирать приходилось? Почему я фрицев этих дальше не пустил, почему такое решение принял? Что ответить, когда спросят: что ж это вы, мужики, мам наших от пуль защитить не могли! Что ж, это вы со смертью их оженили, а сами целенькие?
Гражданское население мне не подчинено, сами говорили, а от них все зло.
А баба – известное дело, баба щипком жива.
А в голос всё-таки не читай: вечером воздух сырой, плотный тут, а зори здесь тихие… и потому слышно аж на пять вёрст…
А что до трусости, так её не было. Трусость, девчата, во втором бою только видно. А это растерянность просто. От неопытности.
Тот, последний путь он уже никогда не мог вспомнить. Колыхались впереди немецкие спины, болтались из стороны в сторону, потому что шатало Васкова, будто в доску пьяного. И ничего он не видел, кроме этих четырех спин, и об одном только думал: успеть выстрелить, если сознание потеряет. А оно на последней паутинке висело, и боль такая во всем теле горела, что рычал он от боли той. Рычал и плакал: обессилел, видно, вконец. И лишь тогда он сознанию своему оборваться разрешил, когда окликнули их и когда понял он, что навстречу идут свои. Русские…
О живых думать надо — на войне только этот закон.
Эх, бабы, бабы, несчастный вы народ! Мужикам война эта — как зайцу курево, а уж вам-то…
Человек в опасности либо совсем ничего не соображает, либо сразу за двоих.
А зори-то здесь тихие-тихие, только сегодня разглядел. И чисты-чистые, как слёзы.
Ведь так глупо, так несуразно и неправдоподобно было умирать в девятнадцать лет.
Тут привыкнуть надо, душой зачерстветь, и не такие бойцы, как Евгения, а здоровенные мужики тяжко и мучительно страдали, пока на новый лад перекраивалась их совесть.
— Голова у меня. побежала. — Завтра догонишь.
— Кому читаешь-то? Кому, спрашиваю, читаешь? — Никому. Себе. — А чего же в голос? — Так ведь стихи.
Мужику война как зайцу курево
© Б. Л. Васильев, наследники, 2017
© ООО «Издательство АСТ», 2017
А зори здесь тихие…
На 171-м разъезде уцелело двенадцать дворов, пожарный сарай да приземистый, длинный пакгауз, выстроенный в начале века из подогнанных валунов. В последнюю бомбежку рухнула водонапорная башня, и поезда перестали здесь останавливаться. Немцы прекратили налеты, но кружили над разъездом ежедневно, и командование на всякий случай держало там две зенитные счетверенки.
Шел май 1942 года. На западе (в сырые ночи оттуда доносило тяжкий гул артиллерии) обе стороны, на два метра врывшись в землю, окончательно завязли в позиционной войне; на востоке немцы день и ночь бомбили канал и мурманскую дорогу; на севере шла ожесточенная борьба за морские пути; на юге продолжал упорную борьбу блокированный Ленинград.
А здесь был курорт. От тишины и безделья солдаты млели, как в парной, а в двенадцати дворах осталось еще достаточно молодух и вдовушек, умевших добывать самогон чуть ли не из комариного писка. Три дня солдаты отсыпались и присматривались; на четвертый начинались чьи-то именины, и над разъездом уже не выветривался липкий запах местного первача.
Комендант разъезда, хмурый старшина Васков, писал рапорты по команде. Когда число их достигало десятка, начальство вкатывало Васкову очередной выговор и сменяло опухший от веселья полувзвод. С неделю после этого комендант кое-как обходился своими силами, а потом все повторялось сначала настолько точно, что старшина в конце концов приладился переписывать прежние рапорта, меняя в них лишь числа да фамилии.
– Чепушиной занимаетесь! – гремел прибывший по последним рапортам майор. – Писанину развели. Не комендант, а писатель какой-то!
– Шлите непьющих, – упрямо твердил Васков: он побаивался всякого громогласного начальника, но талдычил свое, как пономарь. – Непьющих и это… Чтоб, значит, насчет женского пола.
– Начальству виднее, – осторожно говорил старшина.
– Ладно, Васков, – распаляясь от собственной строгости, сказал майор. – Будут тебе непьющие. И насчет женщин будет как положено. Но гляди, старшина, если ты и с ними не справишься…
– Так точно, – деревянно согласился комендант.
Майор увез не выдержавших искуса зенитчиков, на прощание еще раз пообещав Васкову, что пришлет таких, которые от юбок и самогонки нос будут воротить живее, чем сам старшина. Однако выполнить это обещание оказалось не просто, поскольку за две недели не прибыло ни одного человека.
– Вопрос сложный, – пояснил старшина квартирной своей хозяйке Марии Никифоровне. – Два отделения – это же почти что двадцать человек непьющих. Фронт перетряси, и то сомневаюсь…
Опасения его, однако, оказались необоснованными, так как уже утром хозяйка сообщила, что зенитчики прибыли. В тоне ее звучало что-то вредное, но старшина со сна не разобрался, а спросил о том, что тревожило:
– С командиром прибыли?
– Непохоже, Федот Евграфыч.
– Слава богу! – Старшина ревниво относился к своему комендантскому положению. – Власть делить – это хуже нету.
– Погодите радоваться, – загадочно улыбнулась хозяйка.
– Радоваться после войны будем, – резонно сказал Федот Евграфович, надел фуражку и вышел на улицу.
И оторопел: перед домом стояли две шеренги сонных девчат. Старшина было решил, что спросонок ему померещилось, поморгал, но гимнастерки на бойцах по-прежнему бойко торчали в местах, солдатским уставом не предусмотренных, а из-под пилоток нахально лезли кудри всех цветов и фасонов.
– Товарищ старшина, первое и второе отделения третьего взвода пятой роты отдельного зенитно-пулеметного батальона прибыли в ваше распоряжение для охраны объекта, – тусклым голосом отрапортовала старшая. – Докладывает помкомвзвода сержант Кирьянова.
– Та-ак, – совсем не по-уставному протянул старшина. – Нашли, значит, непьющих…
Целый день он стучал топором: строил нары в пожарном сарае, поскольку зенитчицы на постой к хозяйкам становиться не согласились. Девушки таскали доски, держали, где велел, и трещали, как сороки. Старшина хмуро отмалчивался: боялся за авторитет.
– Из расположения без моего слова ни ногой, – объявил он, когда все было готово.
– Даже за ягодами? – робко спросила плотненькая: Васков давно уже приметил ее как самую толковую помощницу.
– Ягод еще нет, – сказал он. – Клюква разве что.
– А щавель можно собирать? – поинтересовалась Кирьянова. – Нам без приварка трудно, товарищ старшина. Отощаем.
Федот Евграфыч с сомнением повел глазом по туго натянутым гимнастеркам, но разрешил:
– Не дальше речки. Аккурат в пойме прорва его.
На разъезде наступила благодать, но коменданту от этого легче не стало. Зенитчицы оказались девахами шумными и задиристыми, и старшина ежесекундно чувствовал, будто попал в гости в собственный дом: боялся ляпнуть не то, сделать не так, а уж о том, чтобы войти куда без стука, теперь не могло быть и речи, и если он забывал когда об этом, сигнальный визг немедленно отбрасывал его на прежние позиции. Но пуще всего Федот Евграфыч страшился намеков и шуточек насчет возможных ухаживаний и поэтому всегда ходил уставясь в землю, словно потерял денежное довольствие за последний месяц.
– Да не бычьтесь вы, Федот Евграфыч, – сказала хозяйка, понаблюдав за его общением с подчиненными. – Они вас промеж себя старичком величают, так что глядите на них соответственно.
Федоту Евграфовичу этой весной исполнилось тридцать два, и стариком он себя считать не согласился. Поразмыслив, он пришел к выводу, что все эти слова есть лишь меры, предпринятые хозяйкой для упрочения собственных позиций: она таки растопила лед комендантского сердца в одну из весенних ночей и теперь, естественно, стремилась укрепиться на завоеванных рубежах.
Ночами зенитчицы азартно лупили из всех восьми стволов по пролетающим немецким самолетам, а днем разводили бесконечные постирушки: вокруг пожарного сарая вечно сушились какие-то тряпочки. Подобные украшения старшина счел неуместными и кратко информировал об этом сержанта Кирьянову:
– А есть приказ, – не задумываясь, сказала она.
– Соответствующий. В нем сказано, что военнослужащим женского пола разрешается сушить белье на всех фронтах.
Комендант промолчал: ну их, этих девок, к ляду! Только свяжись – хихикать будут до осени…
Дни стояли теплые, безветренные, и комарья народилось такое количество, что без веточки и шагу не ступишь. Но веточка это еще ничего, это еще вполне допустимо для военного человека, а вот то, что вскоре комендант начал на каждом углу хрипеть и кхекать, словно и вправду был стариком, – вот это было совсем уж никуда не годно.
А началось все с того, что жарким майским днем завернул он за пакгауз и обмер: в глаза брызнуло таким неистово белым, таким тугим да еще и восьмикратно помноженным телом, что Васкова аж в жар кинуло: все первое отделение во главе с командиром младшим сержантом Осяниной загорало на казенном брезенте в чем мать родила. И хоть бы завизжали, что ли, для приличия, так нет же: уткнули носы в брезент, затаились, и Федоту Евграфычу пришлось пятиться, как мальчишке из чужого огорода. Вот с того дня и стал он кашлять на каждом углу, будто коклюшный.
А эту Осянину он еще раньше выделил: строга. Не засмеется никогда, только что поведет чуть губами, а глаза по-прежнему серьезными остаются. Странная была Осянина, и поэтому Федот Евграфыч осторожно навел справочки через свою хозяйку, хоть и понимал, что той поручение это совсем не для радости.
– Вдовая она, – поджав губы, через день доложила Мария Никифоровна. – Так что полностью в женском звании состоит: можете игры заигрывать.
Промолчал старшина: бабе все равно не докажешь. Взял топор, пошел во двор: лучше нету для дум времени, как дрова колоть. А дум много накопилось, и следовало их привести в соответствие.
Цитаты из фильма «А зори здесь тихие»
Я мокрая до самых… В общем, вам по пояс будет.
А главное — детишек могла бы нарожать, а они бы внуков и правнуков. И не оборвалась бы ниточка… А они по этой ниточке ножом.
Эх, бабы-бабы. Мужику война — это как зайцу курево, а уж вам-то…
А что до трусости, так ее не было. Трусость, девчата, только во втором бою видно, а это растерянность, просто от неопытности. Верно, боец Четвертак? Слезы и сопли утереть приказываю.
В уставе что сказано? Командир ведь это не только военачальник, он еще и воспитателем быть обязан.
Тут слева и справа трясина — маму позвать не успеете.
Военнослужащим женского пола разрешается сушить белье на всех фронтах. Именно в целях маскировки.
Спасибо тебе, младший сержант, за секундочку, что мне дала. За ту секундочку до гробовой доски положено водкой поить.
Вытряхивайся в распоряжение штаба!
Преступили они законы человеческие и тем самым сами вне всяких законов оказались.
Да какой я вам теперь товарищ старшина, сестренки. Я вам вроде как брат родной, так зовите Федот или просто Федя, как маманя звала. Имечко-то у меня не круглое, ну да уж какое есть.
Не в цацки играем. О живых думать надо. На войне только этот закон. Приказываю надеть сапоги.
И вечный бой. Покой нам только снится.
Мы на кордоне совсем одни жили. Отец лесник был. Мне мама всегда говорила: «Ты верь, доченька, верь. Может и придет оно завтра, счастье-то, не обойдет тебя стороной».
И вечный бой. Покой нам только снится. Сквозь кровь и пыль летит, летит степная кобылица и мнет ковыль.
Звери они о двух руках, о двух ногах, лютые звери — фашисты, одно слово.
Не дается она, без платка-то…
Граната без запала — кусок железа. Булыжник — и тот больше стоит.
С немцем хорошо издали воевать. Пока вы свои карабинчики передернете, он из вас сито сделает.
Война ведь это не просто — кто кого перестреляет, война — это кто кого передумает.
Тут привыкнуть надо — душой зачерстветь.
Ты верь, Лиза, обязательно верь. Может, и верно счастье-то рядом ходит… И придет оно к тебе завтра. Только обратной дороги к нему нет.
В солдатской жизни баня — первое удовольствие.
Это тебе не казаки-разбойники, это война.
А тебе, Васков, я пришлю таких, которые от самогонки и юбок нос воротят живее, чем ты.
Я между прочим, товарищ старший сержант, очень нервная. И терять мне нечего!
А вот насчет того, что они тоже люди — это я как-то не подумал.
— Ой, Женька, ты русалка!
— У тебя кожа прозрачная, хоть скульптуру лепи.
— Красивая.
— Такую фигуру в обмундирование паковать!
— А вы шлите непьющих. Непьющих, и чтобы на счет женского полу…
— Евнухов что ли?
— Зенитчики, между прочим, по хатам жили.
— Так то — зенитчики, а мы — зенитчицы.
— Что, скучно?
— Скучно.
— Глупостей не надо делать даже со скуки.
— Ты зачем от награды отказалась?
— У меня свой личный счет имеется.
— Кстати, о помещеньице-то побеспокойтесь.
— Каком помещеньице?
— Кустов поблизости не наблюдается.
— А у меня в конце четвертого класса медведь отца заломал.
— При чем здесь медведь?
— Я старшой. Окромя меня семь ртов. Пришлось образование закончить. А у них поди у всех по десять классов. От десяти четыре, будет шесть. Выходит я от них набольше отстал, чем сам имею. Не могу я с ними, товариц майор, отправьте меня на передовую.
— Нет, правда, девчат, а чем комендант не мужик? Надо его по жребию разыграть.
— Да ну, бродит по деревне пенек замшелый, в запасе двадцать слов, да и те из устава. Несерьезно.
— А то окопались тут, да еще командуете.
— Это хто окопалси? Это он окопался? Да из его еще подсчитаешь, шашнадцать осколков не вынутые. Да ты на его грудь глянь — почище, чем у тебя будет. Побольше блестит. Окопалси!
— Попали! Попали! Так их, девоньки, так!
— Вот когда моя работа началась.
— Куда?
— Живьем возьмем.
— Что ж они сразу по двум бьют — дурёхи. В один надо было целить, в один!
— Указывает! Девки воюют, а ты, как таракан, в щель забился — герой. Ты туда иди, к ним. Чего середь баб растопырился?
— Помолчи! На войне у каждого свое место.
— Хорошее белье — моя слабость.
— Вот оденешь эту слабость — я влеплю тебе наряд вне очереди.
— А что, давайте бал устроим!
— Давайте.
— С какой такой радости?
— А не с радости — так назло!
Цитаты и фразы из фильма «А зори здесь тихие» — советский двухсерийный художественный фильм, снят в 1972 году по одноимённой повести Бориса Васильева режиссёром Станиславом Ростоцким.
Федот Евграфович Васков – цитаты персонажа
Федот Евграфович Васков — комендант небольшого военного подразделения — разъезда № 171. Звание — старшина. Он храбрый, ответственный и надёжный боец. Васков — добрый и простой человек, при этом он требовательный и строгий начальник. Чтит устав и старается действовать по нему.
А врага понимать надо. Война ведь — это не просто кто кого перестреляет. Война — это кто кого передумает.
— Кому читаешь-то? Кому, спрашиваю, читаешь?
— Никому. Себе.
— А чего же в голос?
— Так ведь стихи.
— Ну что вы в самом деле! У меня мама — медицинский работник.
— Нету мамы. Война есть, немцы есть, я есть, старшина Васков. А мамы нету. Мамы у тех будут, кто войну переживет. Ясно говорю?
— Голова у меня. побежала.
— Завтра догонишь.
— Глубоко там?
— Местами по. в общем. по это самое. вам по пояс будет.
Взял топор (эх, лопатки не захватил на случай такой!), ушел в камни место для могилки искать. Поискал, потыркался — скалы одни, не подступишься. Правда, яму нашел. Нарубил веток, устелил дно, вернулся.
— Отличница была, — сказала Осянина. — Круглая отличница — и в школе, и в университете.
— Да, — покивал старшина. — Стихи читала.
А про себя подумал: не это главное. А главное, что могла Соня детишек нарожать, а те бы — внуков и правнуков, а теперь не будет этой ниточки. Маленькой ниточки в бесконечной пряже человечества, перерезанной ножом.