Молчи кума и ты как
От всенощной вечор идя домой (Пушкин)
| Точность | Выборочно проверено |
 | Этот текст содержит ненормативную лексику. Содержание этой страницы или секции некоторым читателям может показаться непристойным или оскорбительным. |
От всенощной вечор идя домой,
Антипьевна с Марфушкою бранилась;
Антипьевна отменно горячилась.
«Постой, — кричит, — управлюсь я с тобой;
Ты думаешь, что я уж позабыла
Ту ночь, когда, забравшись в уголок,
Ты с крестником Ванюшкою шалила?
Постой, о всём узнает муженек!»
— Тебе ль грозить! — Марфушка отвечает:
10 Ванюша — что? Ведь он ещё дитя;
А сват Трофим, который у тебя
И день, и ночь? Весь город это знает.
Молчи ж, кума: и ты, как я, грешна,
А всякого словами разобидишь;
. соломинку ты видишь,
А у себя не видишь и бревна.
Примечания
Стихотворение датируется 1814 — маем 1817 г. Впервые опубликовано: первые шесть стихов — И. И. Пущиным в журнале «Атеней», 1859, № 8, стр. 517, полностью — Н. В. Гербелем в «Стихотворениях Пушкина, не вошедших в последнее собрание его сочинений», Берлин, 1861, стр. 6, А. И. Герценом в «Полярной Звезде на 1861 г.», Лондон, 1861, стр. 106, и Н. А. Огарёвым в «Русской потаённой литературе XIX столетия», Лондон, 1861, стр. 99. В собрания сочинений Пушкина входит, начиная с первого издания под ред. П. А. Ефремова (т. I, 1880 г.). Печатается по рукописи «Записок о Пушкине» И. И. Пущина, с исправлением по другим спискам стихов. Автограф неизвестен.
О возникновении стихотворения рассказал в своих «Записках о Пушкине» И. И. Пущин: «Сидели мы с Пушкиным однажды вечером в библиотеке у открытого окна. Народ выходил из церкви от всенощной; в толпе я заметил старушку, которая о чём-то горячо с жестами рассуждала с молодой девушкой, очень хорошенькой. Среди болтовни я говорю Пушкину, что любопытно бы знать, о чем так горячатся они, о чем так спорят, идя от молитвы? Он почти не обратил внимания на мои слова, всмотрелся, однако, в указанную мною чету и на другой день встретил меня стихами: «От всенощной вечор идя домой…» (и т. д.). «Вот что ты заставил меня написать, любезный друг», — сказал он, видя, что я несколько призадумался, выслушав его стихи, в которых поразило меня окончание. В эту минуту подошел к нам Кайданов (лицейский профессор исторических наук. — Т. Ц.), мы собирались в его класс. Пушкин и ему прочел свой рассказ. Кайданов взял его за ухо и тихонько сказал ему: «Не советую вам, Пушкин, заниматься такой поэзией, особенно кому-нибудь сообщать ее» (И. И. Пущин, Записки о Пушкине, М. 1956, стр. 59).
Мама, я Пушкина люблю!
Литературный хулиган
БОЛЬШИНСТВО ИЗ НАС ВОВСЕ НЕ ЗНАЕТ, КТО ТАКОЙ ПУШКИН. Тот, чей образ нам навязывают, НИЧЕГО ОБЩЕГО НЕ ИМЕЕТ с гением русской поэзии, 210-летие которого мы отмечаем 6 июня этого года (на самом деле надо бы отмечать на день позже, но большевики в 1923 году по известным лишь им причинам перенесли дату рождения Александра Сергеевича на день раньше. А вот Михаила Юрьевича и остальных почему-то не тронули).
Творчество Пушкина до сих пор подцензурно. Ряд его произведений не печатается вовсе, другие нагло вымараны. От многоточий в его стихах создаётся впечатление, что он изобретал азбуку Морзе! Многие по наивности считают, что сие проистекает от невозможности разобрать соответствующие места в рукописях. Никак нет! Позвольте слегка восполнить пробел:
Ты помнишь ли, как были мы в Париже,
Где наш казак иль полковой наш поп
Морочил вас, к винцу подсев поближе,
И ваших жён похваливал да ёб?
(«Рефутация г-на Беранжера»)
Примеров достаточно. Поэт использовал мат и в философских, и в лирических стихах, и в письмах.
Вполне допускаем. Более того, тому существуют даже подтверждения. Например, в журнале «Северная Звезда» за 1829 год были помещены стихи Пушкина, подписанные Ап. Публикация некоторых из них вызвала недовольство автора, тем более что среди произведений оказались и такие, которые не принадлежали перу Александра Сергеевича. Пушкин писал:
«Г-н Бестужев в предисловии какого-то альманаха благодарит
какого-то Ап. за доставление стихотворений, обЪявляя, что
не все удостоились напечатания.
На основании этого некоторые критики писали мне: разве можно не уважать волю Пушкина?!
Оказывается, ещё как можно! Ведь упомянутое стихотворение «Она мила. » 1828 года, посвящённое Анне Олениной, написанное «не для печати», публикуется на «ура»! Да и грехом, если не преступлением, было бы предать забвению эти строки:
Она владеет ими смело,
Они горят огня живей;
Но, сам признайся, то ли дело
Глаза Олениной моей!
Какой задумчивый в них гений,
И сколько детской простоты,
И сколько томных выражений,
И сколько неги и мечты.
Но и это не всё. Если надо считаться с мнением Пушкина, то почему в других случаях цензоры плюют на него? Например, в истории с эпиграммой Пушкина на переводчика «Илиады» Гнедича:
Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера;
Боком одним с образом схож и его перевод.
Устыдившись неуместной иронии, поэт в рукописи нещадно вымарал эти строки. Сто лет их никто и не знал. Так нет же, докопались любезные пушкинисты, затратив немало трудов и подключив чуть ли не криминалистов!
Публикуются и глубоко личные, ИНТИМНЫЕ письма поэта. У него что, разрешения спрашивали?
Точно так же и стихи с «нецензурной» лексикой. Пушкину, разумеется, в современном ему литературном контексте не хотелось
связывать своё имя с «площадной» лексикой в поэзии. Лексическая традция «книжного» языка той эпохи этого не допускала. Однако сие вовсе не значит, что поэт «стыдился» стихов подобного рода как таковых.
Впрочем, дело даже не в «несогласии» Пушкина с публикацией стихов, где использован мат. Абсурдность подобных оправданий очевидна хотя бы потому, что ВСЕ ЭТИ СТИХИ НАПЕЧАТАНЫ ПОЛНОСТЬЮ в пушкинских изданиях! В них пропущены только отдельные слова и выражения.
«Охрана» нравственности доходит до маразма. Полностью печатают «зад», но заменяют точками «задницу». Тонкое различие! В послании Юрьеву стыдливо выбрасывают слово «бордель». Приводит в ужас блюстителей «целка». Свободно печатается «вы б л ядок», но заменено точками слово «б л я дь». А вот чудный пример. В шутливом стихотворении «Брови царь нахмуря» поэт пишет:
Слова «за яйца» заменены многоточием! Стихотворение теряет смысл. Но здесь хотя бы пикантный каламбур. А в послании Мансурову идёт речь о юной Крыловой:
Но скоро счастливой рукой
Набойку школы скинет,
На бархат ляжет пред тобой
И ноженьки раздвинет.
От последней строки осталось только «И». Почему?! Ну как же: вдруг догадливый читатель смекнёт, для чего эта девица «раздвинет ноженьки».
«И матерщину порет. »
«БЛАГОРОДНЫЕ ЦЕНЗОРЫ» скажут: сочинения Пушкина издаются массовыми тиражами, их могут прочесть школьники, подростки.
А наш Француз
Свой хвалит вкус
И матерщину порет.
Заметим: это подчёркивалось как отличительная черта курчавого подростка, выделявшая его среди толпы товарищей!
В юности поэт продолжал совершенствоваться в «бранном» ремесле. Он сам пишет о собраниях «Зеленой лампы»:
Я слышу, верные поэты,
Ваш очарованный язык.
Налейте мне вина кометы!
Желай мне здравия, калмык!
(«Я. Толстому»)
В зрелости поэт тоже любил ввернуть крепко «загнуть». К примеру, пишет Вяземскому из Болдина: «. Заехал я в глушь Нижнюю, да и сам не знаю, как выбраться? Точно еловая шишка в жопе; вошла хорошо, а выйти, так и шершаво». И до последних дней своих и в общении, и в письмах, и в стихах Пушкин не стеснялся в выражениях.
В его стихах полно гумна
НЫНЕШНИЕ «ЗАЩИТНИКИ НРАВСТВЕННОСТИ» являются достойными преемниками тех, кто брезгливо называл стихи Пушкина «бурлацкими», «мужицкими», «неприличными», «низкими». О «Руслане и Людмиле» писали: «Возможно ли просвещённому или хоть немного сведущему человеку терпеть, когда ему предлагают новую поэму, писаную в подражание Еруслану Лазаревичу. Позвольте спросить: если бы в Московское благородное собрание как-нибудь втерся. гость с бородою, в армяке, в лаптях, и закричал бы зычным голосом: здорово, ребята! Неужели стали бы таким проказником любоваться?»
Именитый собрат поэта по перу (Дмитриев) отрезал:
Мать дочери велит на эту сказку плюнуть.
На небе серенькие тучи;
Перед гумном соломы кучи.
Каково было воспринимать людям, считавшим «хамскими» слова «визжать», «крапива», «пора», «кружка», такие строки из «Графа Нулина»:
Критики на скотный двор заглядывать не желали. И их можно понять: они защищали СВОИ представления о прекрасном. «Графа Нулина», к примеру, они назвали «похабным».
Там русский дух. там Русью пахнет!
Тимпе-тимпе-тимпе-те,
Рыба камбала в воде!
Ильзебиль, жена моя,
Против воли шлет меня!
ПУШКИН ОТСТАИВАЛ ПРАВО РУССКОЙ ПОЭЗИИ НА «МУЖИЦКУЮ РЕЧЬ». По сочности, образности, народности языка из современных ему поэтов с Пушкиным могут сравниться лишь Крылов и Грибоедов. Но один ограничился гениальными баснями, другой отдал себя политике. Остальные если и не «изрывали кладези», то всё же старались изъясняться в рамках «пиитических».
Оттого и не смог никто написать так пронзительно просто:
Я вас любил; любовь ещё, быть может,
В душе моей угасла не совсем.
Не хотели писать о любви теми же словами, что о хранении картофеля. Даже талантливый Баратынский плел кружева:
Светлела мрачная мечта,
Толпой скрывалися печали,
И задрожавшие уста
«Бог с ней!» невнятно лепетали.
Тот, кто «лепечет невнятно» «дрожащими устами», никогда не станет народным поэтом.
«Учёная элита» закрепила за собой монополию на «правильное» толкование и понимание Пушкина, на «правильную» любовь к нему. При этом многие доктора филологических наук, педагоги, «пушкинисты» на самом деле отличаются лицемерием, снобизмом и дремучим невежеством. Ядрёный, грубый, смачный русский язык их пугает. Долгое время они яро противились его проникновению в литературу. Снисходительно «дозволяя» отдельным авторам «экзотические шалости»: «ах, что за прелесть эта дикая мужицкая речь! шарман!»
Конечно, нынче положение изменилось. «Охранители» вынуждены сдавать позиции. Куда денешься, если мат, жаргон стали достоянием литературы и поэзии? Достаточно назвать имена Бродского, Алешковского, Высоцкого, Довлатова. «Языковеды» лихорадочно «перестраиваются». В своём выступлении на Би-Би-Си один из пушкинистов успокоил: готовится полное собрание сочинений Пушкина, где матерные слова и выражения будут не только восстановлены, но и. выделены жирным шрифтом! Зачем?! В желании «возглавить процесс» учёные мужи стремятся, как сухово-кобылинский Тарелкин, бежать впереди прогресса.
ПОСТ СКРИПТУМ.
Дождался… Недавно увидел сборник «Стихи не для дам», где собраны стихотворения Пушкина, в которых он использовал нецензурную лексику. Ну, во-первых, стихи далеко не все, во-вторых, это как раз то, что я и называю «похабным подходом». Специально выискивать у поэта исключительно ненормативщину – такая же тупость, как и специально вымарывать её из любого стиха. Более гнусен разве что Армалинский со своим порнографическим «Тайным дневником Пушкина». Ну, о таких выродках и говорить тошно.
Мама, я Пушкина люблю!
Литературный хулиган
БОЛЬШИНСТВО ИЗ НАС ВОВСЕ НЕ ЗНАЕТ, КТО ТАКОЙ ПУШКИН. Тот, чей образ нам навязывают, НИЧЕГО ОБЩЕГО НЕ ИМЕЕТ с гением русской поэзии.
Творчество Пушкина до сих пор подцензурно. Ряд его произведений не печатается вовсе, другие нагло вымараны. От многоточий в его стихах создаётся впечатление, что он изобретал азбуку Морзе! Многие по наивности считают, что сие проистекает от невозможности разобрать соответствующие места в рукописях. Никак нет! Позвольте слегка восполнить пробел:
Примерам несть числа. Поэт использовал мат и в философских, и в лирических стихах, и в поэтической публицистике.
Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера;
Боком одним с образом схож и его перевод.
Устыдившись неуместной иронии, поэт в рукописи нещадно вымарал эти строки. Сто лет их никто и не знал. Так нет же, докопались любезные пушкинисты, затратив немало трудов и подключив чуть ли не криминалистов!
Публикуются и глубоко личные, ИНТИМНЫЕ письма поэта. У него что, разрешения спрашивали?
«Охрана» нравственности доходит до маразма. Полностью печатают «зад», но заменяют точками «задницу». Тонкое различие! В послании Юрьеву стыдливо выбрасывают слово «бордель». Приводит в ужас блюстителей «целка». Свободно печатается «вы****ок», но заменено точками слово «б л я д ь». А вот чудный пример. В шутливом стихотворении «Брови царь нахмуря» поэт пишет:
Слова «за яйца» заменены многоточием! Стихотворение теряет смысл. Но здесь хотя бы пикантный каламбур. А в послании Мансурову идёт речь о юной Крыловой:
Но скоро счастливой рукой
Набойку школы скинет,
На бархат ляжет пред тобой
И ноженьки раздвинет.
От последней строки осталось только «И». Почему?! Ну как же: вдруг догадливый читатель смекнёт, для чего эта девица «раздвинет ноженьки».
«И матерщину порет. »
«БЛАГОРОДНЫЕ ЦЕНЗОРЫ» скажут: сочинения Пушкина издаются массовыми тиражами, их могут прочесть школьники, подростки.
А наш Француз
Свой хвалит вкус
И матерщину порет.
Заметим: это подчёркивалось как отличительная черта курчавого подростка, выделявшая его среди толпы товарищей!
В юности поэт продолжал совершенствоваться в «бранном» ремесле. Он сам пишет о собраниях «Зеленой лампы»:
Я слышу, верные поэты,
Ваш очарованный язык.
Налейте мне вина кометы!
Желай мне здравия, калмык!
(«Я. Толстому»)
В зрелости поэт тоже любил ввернуть крепко «загнуть». К примеру, пишет Вяземскому из Болдина: «. Заехал я в глушь Нижнюю, да и сам не знаю, как выбраться? Точно еловая шишка в жопе; вошла хорошо, а выйти, так и шершаво». И до последних дней своих и в общении, и в письмах, и в стихах Пушкин не стеснялся в выражениях.
НО ПРИ ЧЁМ ЗДЕСЬ «РУСЛАН И ЛЮДМИЛА», «Евгений Онегин», «Я вас любил»? Вот за что почитаем мы нашего великого арапа гениальным поэтом!
В его стихах полно гумна
НЫНЕШНИЕ «ЗАЩИТНИКИ НРАВСТВЕННОСТИ» являются достойными преемниками тех, кто брезгливо называл стихи Пушкина «бурлацкими», «мужицкими», «неприличными», «низкими».
О «Руслане и Людмиле» писали: «Возможно ли просвещенному или хоть немного сведущему человеку терпеть, когда ему предлагают новую поэму, писаную в подражание Еруслану Лазаревичу. Позвольте спросить: если бы в Московское благородное собрание как-нибудь втерся. гость с бородою, в армяке, в лаптях, и закричал бы зычным голосом: здорово, ребята! Неужели стали бы таким проказником любоваться?»
Именитый собрат поэта по перу (Дмитриев) отрезал:
Мать дочери велит на эту сказку плюнуть.
Литературовед Алексей Югов вспоминает, как уже в наше время девушка-редактор гневно вспыхнула, встретив в рукописи слова «гужи» и «гумно». Представьте же публику начала прошлого века, читающую в «Евгении Онегине»:
На небе серенькие тучи;
Перед гумном соломы кучи.
Каково было воспринимать людям, считавшим «хамскими» слова «визжать», «крапива», «пора», «кружка», такие строки из «Графа Нулина»:
Критики на скотный двор заглядывать не желали. И их можно понять: они защищали СВОИ представления о прекрасном. «Графа Нулина», к примеру, они назвали «похабным».
Там русский дух. там Русью пахнет!
Тимпе-тимпе-тимпе-те,
Рыба камбала в воде!
Ильзебиль, жена моя,
Хочет не того, что я!
ПУШКИН ОТСТАИВАЛ ПРАВО РУССКОЙ ПОЭЗИИ НА «МУЖИЦКУЮ РЕЧЬ». По сочности, образности, народности языка из современных ему поэтов с Пушкиным могут сравниться лишь Крылов, Грибоедов и «Конёк-Горбунок» Ершова (его даже некоторые горячие головы приписывают самому Александру Сергеевичу). Но один ограничился гениальными баснями, другой отдал себя политике, а третий и вовсе больше не написал ничего достойного. Остальные если и не «изрывали кладези», то всё же старались изъясняться в рамках «пиитических».
Оттого и не смог никто написать так пронзительно просто:
Я вас любил; любовь ещё, быть может,
В душе моей угасла не совсем.
Не хотели писать о любви теми же словами, что о хранении картофеля. Даже талантливый Баратынский плёл кружева:
Светлела мрачная мечта,
Толпой скрывалися печали,
И задрожавшие уста
«Бог с ней!» невнятно лепетали.
Тот, кто «лепечет невнятно» «дрожащими устами», никогда не станет народным поэтом.
«Учёная элита» закрепила за собой монополию на «правильное» толкование и понимание Пушкина, на «правильную» любовь к нему. При этом многие доктора филологических наук, педагоги, «пушкинисты» на самом деле отличаются лицемерием, снобизмом и дремучим невежеством. Ядрёный, грубый, смачный русский язык их пугает. Долгое время они яро противились его проникновению в литературу. Снисходительно «дозволяя» отдельным авторам «экзотические шалости»: «ах, что за прелесть эта дикая мужицкая речь! шарман!»
Конечно, нынче положение изменилось. «Охранители» вынуждены сдавать позиции. Куда денешься, если брань, жаргон стали достоянием высокой литературы и поэзии? Достаточно назвать имена Бродского, Алешковского, Высоцкого, Довлатова. «Языковеды» лихорадочно «перестраиваются». В своём выступлении на Би-Би-Си один из пушкинистов успокоил: готовится полное собрание сочинений Пушкина, где матерные слова и выражения будут не только восстановлены, но и. выделены жирным шрифтом! Зачем?! В желании «возглавить процесс» учёные мужи стремятся бежать впереди прогресса.
Друзья! Перечитывайте Пушкина! Влюбитесь в него по-настоящему. Народный поэт достоин НАСТОЯЩЕЙ народной любви.
ПОСТ СКРИПТУМ.
Дождался… Недавно увидел сборник «Стихи не для дам», где собраны стихотворения Пушкина, в которых он использовал нецензурную лексику. Ну, во-первых, стихи далеко не все, во-вторых, это как раз то, что я и называю «похабным подходом». Специально выискивать у поэта исключительно ненормативщину – такая же тупость, как и специально вымарывать её из любого стиха. Более гнусен разве что дегенерат Армалинский со своим порнографическим «Тайным дневником Пушкина». Ну, о таких выродках и говорить тошно.
Молчи кума и ты как
СТЫДЛИВОСТЬ УГРЮМЫХ ДУРАКОВ
Составляя эту книгу, я снова перечитал пушкинское «Опровержение на критики» и в который раз уже подивился элегантной иронии его ответов благовоспитанным ханжам и записным ревнителям нравственности, упрекавшим поэта в непристойности иных его сочинений.
Не могу отказать в удовольствии себе и, надеюсь, читателям, привести весьма уместные, на мой взгляд, фрагменты «Опровержения…», ибо как это ни прискорбно, но и сегодня могут найтись суровые охранители наших моральных устоев, кои углядят «похабство» в строках, собранных под обложкой этого сборника.
«Граф Нулин» наделал мне больших хлопот. Нашли его (с позволения сказать) похабным, — разумеется в журналах, в свете приняли его благосклонно, и никто из журналистов не захотел за него заступиться. Молодой человек ночью осмелился войти в спальню молодой женщины и получил от нее пощёчину! Какой ужас! как сметь писать такие отвратительные гадости. Верю стыдливости моих критиков; верю, что «Граф Нулин» точно кажется им предосудительным. Но как же упоминать о древних, когда дело идет о благопристойности? И ужели творцы шутливых повестей Ариост, Бокаччио, Лафонтен, Каста, Спенсер, Чаусер, Виланд, Байрон известны им по одним лишь именам? ужели, по крайней мере, не читали они Богдановича и Дмитриева? Какой несчастный педант осмелится укорить «Душеньку» в безнравственности и неблагопристойности? Какой угрюмый дурак станет важно осуждать «Модную жену», сей прелестный образец легкого и шутливого рассказа? А эротические стихотворения Державина, невинного, великого Державина?» Изрядно сказано! Пушкинская лоза оставила заметные следы на той часта тела его критиков, где спина теряет свое благородное название. Однако не всем этот урок пошел впрок, хотя и был куда как предметен. Пушкин, видимо, хотел раз и навсегда объясниться с современными Тартюфами от критики, «стыдливо накидывающими платок на открытую грудь Дорины», чтобы больше не отвлекаться на перебранку с ними. Потому был не только саркастичен, но и предельно серьезен, доказателен, точен в своих суждениях. Нет, не «Графа Нулина» защищал он, не поэтический свой мундир. Он защищал, отстаивал и утверждал право поэта на свободу говорить о том и так, как он считает нужным, без поправок на чьи-то вкусы, желания, принципы. Послушаем же его снова.
«Безнравственное сочинение есть то, коего целию или действием бывает потрясение правил, на коих основано счастие общественное или человеческое достоинство. — Стихотворения, коих цель горячить воображение любострастными описаниями, унижают поэзию, превращая ее божественный нектар в воспалительный состав, а музу в отвратительную Канидию. Но шутка, вдохновенная сердечной веселостию и минутной игрою воображения, может показаться без- нравственною только тем, которые о нравственности имеют детское или темное понятие, смешивая ее с нравоучением, и видят в литературе одно педагогическое занятие».
Блистательный пассаж! По мысли, по лаконизму выражения большой и важной мысли. Это — Пушкин. Таков он в каждой строке, в каждой заметке, в каждом фрагменте… Вернемся к нему снова, ибо не все в «Опровержении…» адресовано только критикам. Прямо и откровенно говорит он и о себе.
«Кстати: начал я писать с 13-летнего возраста и печатать почти с того же времени. Многое желал бы я уничтожить, как недостойное даже и моего дарования, каково бы оно ни было. Иное тяготеет, как упрек, на совести моей…»
Не станем гадать, какие именно сочинения имел в виду поэт: не назвал; стало быть, не считал нужным. Обратимся к тому, что им самим в качестве примера названо. Упрекая некоего публикатора за самовольное использование его стихов, он гневно протестует против того, чтобы современные ему литературные пираты печатали произведения, «преданные мною забвению или написанные не для печати (например, «Она мила, скажу меж нами»), или которые простительно мне было писать на 19 году, но непростительно признать публично в возрасте более зрелом и степенном (например, «Послание к Юрьеву»)».
В этом месте скажем «Стоп!» и порассуждаем немного вместе с читателем, дабы потом не возникло у него вопросов и претензий к составителю этого не совсем обычного сборника.
Внимательно перелистав книжку, вы найдете в ее оглавлении указанные выше произведения и многие другие, которые сам Пушкин отнес к разряду написанных не для печати. На каком основании включены они в сей сборник? Прежде всего на том, что уже более ста лет стихотворения сии воспроизводятся не только в академических Собраниях сочинений Александра Сергеевича Пушкина, но и в массовых изданиях. И ввели их в круг нашего чтения не какие-то там мазурики, желающие заработать на «клубничке», хотя бы и пушкинской, а блистательные исследователи его творчества, люди высоконравственные, истинно интеллигентные, носящие самые высокие ученые звания. Словом, те русские пушкинисты, которыми по праву гордится наша культура.
Разумеется, в букварях и хрестоматиях «нескромных» стихотворений этих вы не найдете. Им там и не положено быть. Но право на жизнь они имеют. Подтвердим это еще раз ссылкой опять же на Пушкина, который, отвечая на упреки критиков в безнравственности, коя грозит развращением их пятнадцатилетним племянницам, весело возражал: «… как будто литература и существует только для 16-летних девушек! Вероятно, благоразумный наставник не дает в руки ни им, ни даже их братцам полных собраний сочинений ни единого классического поэта, особенно древнего. На то издаются хрестоматии, выбранные места и тому под. Но публика не 15-летняя девица и не 13-летний мальчик».
Думаю, что не стоит приводить других аргументов в защиту этого сборника. Стоит только, пожалуй, сослаться на еще одно авторитетное имя и процитировать несколько строк из Белинского.
«Для Пушкина не было так называемой низкой природы; поэтому он не затруднялся никаким сравнением, никаким предметом, брал первый попавшийся под руку, и все у него являлось поэтическим, а потому прекрасным и благородным».
Однако же в отношениях Пушкина с критикой и особенно с цензурой не все было так просто и весело, как может показаться из сказанного выше. Огромное число неопубликованных при жизни поэта произведений объясняется не только и не столько тем, что они не предназначались им для печати, сколько тем, что угрюмые дураки не дозволяли «осквернять» ими «типографические снаряды».
История взаимоотношения Пушкина с цензурой — история трагическая. Она достаточно глубоко изучена и широко известна для того, чтобы о ней можно было сказать именно так. В ней — десятки, если не сотни искромсанных, искореженных, запрещенных к публикации сочинений, коими могла бы гордиться даже самая богатая литература. От Пушкина в нашей словесности пошло много традиций. В том числе и печальная — писание в стол, рожденная нежеланием подвергать вивисекции родных «детей» своих, кои после прикосновения цензорского ножа теряли всякое сходство с родителем.
Поэта «оберегали» нетолько политически, но и нравственно. Позволяли верноподданным сочинителям любую пошлость, а у него выскребали со сладострастным усердием даже намеки на какие бы то ни было «вольности».
Может потому с такой радостью и воспринял он вначале царскую милость, последовавшую за освобождением из михайловской ссылки. Николай, великодушно простивший поэта за прежние прегрешения, сказал ему: «Теперь, Пушкин, твоим цензором буду я».
Радость оказалась недолгой. К цензуре обычной, к бдительному оку Бенкендорфа добавился зоркий глаз императора, который, надо отдать ему должное, был весьма заинтересованным и пристрастным читателем. Он твердо стоял на страже морали и «хорошего вкуса». Вот один лишь пример монаршей редактуры из соображений нравственных. Пушкинская строчка «Урыльник полон под кроватью» после прочтения ее царем выглядела так: «Будильник полон под кроватью». Поэт, узнав об этом, посмеялся. Но это был грустный смех.