Мирча элиаде история как миф
7228782
7228782Миф, согласно идее М. Элиаде, приобретший с десакрализацией времён античных греков значение вымысла, сказки, играл в жизни доисторических (и не только) людей совершенно другую роль.
Для религиозного человека первостепенное значение имеют некие трансцендентные ценности, модели, заложенные в мифах. Что же такое миф? Миф — это определённая история, произошедшая, как верили первобытные люди, с их предками, с их прародителями. Однако это история произошла не во времени, а вне его. Элиаде его определяет следующим образом: «Миф излагает сакральную историю, повествует о событии, произошедшем в достопамятные времена „начала всех начал“. Миф рассказывает, каким образом реальность, благодаря подвигам сверхъестественных существ, достигла своего воплощения и осуществления…» [10] Эта история — сакральная модель, которую первобытные люди повторяли в своих ритуалах, чтобы приблизиться к тому трансцендентному, сверхчеловеческому.
Стоит сказать, что мифологичность присуща не только первобытному человеку, однако на его примере отчётливо видна сущность мифа. Например, сравнивая современного человека и первобытного, Элиаде подчёркивает, что первый «считает себя результатом истории», тогда как второй видит своё происхождение следствием воплощения некоторой сакральной истории, мифологических событий во времена «начала всех начал». Важным представляется и то, что первобытный человек обязан не только знать эту сакральную историю (к примеру, подвиги сверхъестественных существ), но и воспроизводить, реактуализировать её; современный же западный человек не всегда чувствует потребность в охвате всех событий, всей реальной многотысячелетней истории — это для него не витально. В этом же проявляется особенность восприятия времени первобытным человеком — для него оно циклично, то есть события тех самых начальных времён могут произойти и в будущем. Для современного же человека время линейно, необратимо.
Говоря о мифе о происхождении в общем, Элиаде отмечает и другой тип — космогонический миф. При этом оба эти типа могут переплетаться в религии первобытных племён. Например, тибетские народы, реактуализируя миф о происхождении (например, о генеалогии), вначале упоминают в своих ритуалах космогонический миф (о происхождении Космоса, всего мира). То же самое касается и целебных ритуалов: у некоторых народов они начинаются также с космогонии.
Отмечается у Элиаде и другой важный аспект религиозности некоторых первобытных обществ. Это исчезновение, отдаление верховного, единого Бога, забывание о нём. Такой вакуум сразу же заполняется другими, более близкими к человеку божествами. Безусловно, память о Боге-творце хранится в памяти народа, но она очень туманна, практически не проявляется.
Элиаде Мирча. Книги онлайн
В 1931 году он вернулся в Румынию, защитил докторскую диссертацию по йоге и до 1939 года преподавал в Бухарестском университете. В 1945 году Элиаде стал профессором Сорбоннского университета, а в 1956 году переехал в Чикаго, где получил в университете кафедру профессора истории религии.
Основные труды Мирчи Элиаде: «Подходы к сравнительному изучению религий» (1949), «Миф о вечном возвращении» (1949), «Шаманизм» (1951), «Мефистофель и андрогин» (1961), «История религиозных идей и верований» (в 3 томах, 1978-1985). Статьи Элиаде опубликованы в сборниках «Поиск: история и смысл в религии» (1969) и «Оккультизм, ведьмы и традиции: статьи по сравнительному религиоведению» (1976).
Он также являлся редактором 16-томной «Энциклопедии религии». Кроме того, его перу принадлежит ряд художественных произведений.
Скончался Мирча Элиаде 22 апреля 1986 года.
Книги (27)
Великан
Свобода
Три эссе
Девица Кристина
Испытание лабиринтом
Христианская революция
Опыты мистического света
Трактат по истории религий
Ритуалы и символы инициации
От Залмоксиса до Чингиз-хана
Салазар и революция в Португалии
Почему я верю в победу легионерского движения
«Интерес к алхимии ученых и интеллектуалов вообще возбуждали в первую очередь «научные» фрагменты алхимической литературы. Алхимию изучали исключительно в качестве провозвестницы химии.
Я неоднократно пытался доказать, что такой подход к алхимии не всегда оправдан; что отнюдь не всегда и не везде она была прологом к химии; что если от алхимических техник в какой-то момент отделилась новая научная техника, давшая начало современной химии, это не означает, что все алхимические техники были прагматическими».
Предлагаемая книга является изложением основных теоретических взглядов одного из крупнейших культурологов современности, касающихся проблем архаической культуры и мифологического мышления, которые являются, по мнению автора, архетипическими основаниями сознания современного человека.
Мирча Элиаде — продолжатель того направления в литературе, которое принято называть «фантастическим реализмом» и у истоков которого стояли Гоголь, Эдгар По, Достоевский.
Бытовые подробности соседствуют в новеллах М. Элиаде с фантастическими образами, отчего грань между явью и вымыслом стирается, а читатель оказывается втянутым в некую новую реальность.
— Вы носите красивое имя. — Почему? Потому что Элиаде — helios, а Мирча — mir, славянский корень, то же, что paix по—французски? — И мир — Вселенная? — Да, весь мир, космос. — Но я даже не о смысле, а о благозвучии.
Последний трехтомный труд румынского философа и писателя Мирчи Элиаде (1907-1986) подводит итоги всей его жизни в науке.
Первый том охватывает историю религиозных воззрений человечества, начиная с каменного века и кончая элевсинскими мистериями.
Последний трехтомный труд румынского философа и писателя Мирчи Элиаде (1907-1986) подводит итоги всей его жизни в науке.
Том 2 дает панорамную картину религий спасения от даосизма до христианского гнозиса.
Последний трехтомный труд румынского философа и писателя Мирчи Элиаде (1907-1986) подводит итоги всей его жизни в науке.
Том 3, следуя обозначенной тематике, включает также дополнительные главы по религиям древней Евразии, Тибета, по магии, алхимии и герметической традиции.
Эта книга считается классическим исследованием горизонтов индийского духа.
Мирча Элиаде создает представление о йоге как о целостном, универсальном духовном мире, разные элементы которого соответствуют разным культурным уровням и состояниям сознания.
В сборник вошли работы: «Миф о вечном возвращении (Архетипы и повторения)», «Шаманизм и космология», «Параллельно существующие мифы, символы и обряды», «Пролегомены религиозного дуализма: диады и противоположности».
Автор предлагаемого читателю сборника работ — видный ученый, занимающийся вопросами теории мифа, историей религии, методологии религиоведения.
В сборник вошли работы: «Миф о вечном возвращении (Архетипы и повторения)», «Шаманизм и космология», «Параллельно существующие мифы, символы и обряды», «Пролегомены религиозного дуализма: диады и противоположности».
Содержит очерк о жизни и творчестве Мирча Элиаде Н.Я. Дарагана, послесловие В.А. Чаликовой.
Роман «Майтрейи» — первый значительный опыт художественного преломления тех впечатлений, что обрушились на автора в Индии. Роман этот принято считать автобиографическим, реалистическим, поскольку в нем «священное», «инобытийное» не явлено так откровенно, как в более поздних произведениях Элиаде.
При поверхностном чтении, да еще с оглядкой на Джозефа Конрада и Сомерсета Моэма, можно воспринять его как очередной вариант сентиментально-трагической истории о любви белого человека к «прекрасной туземке» — истории, сдобренной к тому же сатирическими нотками, призванными обличить все духовное ничтожество пресловутых «пионеров», проводящих время в ночных попойках с веселыми девушками.
В романе Элиаде полунамеками даются кое-какие понятия об эротической стороне тантра-йоги, но делается это крайне деликатно, ибо художественное произведение несет совсем иную нагрузку, нежели эзотерический трактат или научная монография.
В ней рассматриваются основополагающие теории жизнеуйстройства племен, пребывающих на архаической стадии развития, присущее им негативное отношение к конкретно-историческому времени, их ностальгия по Великому Времени, выраженная в периодическом воскрешении мифического пра-времени.
Элиаде размышляет о связи человека и космоса, о причастности человека к космическим процессам.
Неслучаен его интерес к мифам. Миф в современном обществе не равнозначен мифу в обществах «традиционных». Что-то от прежнего мифологического мировосприятия утрачивается безвозвратно. Многие современные мыслители считают, что беды и кризисы нашего времени объясняются как раз отсутствием мифологического видения.
Материалы, составляющие данную книгу, выбраны автором из нескольких дюжин лекций и статей, написанных за последние десять лет.
Все они, прямо или косвенно, связаны с задуманными Мирча Элиаде большими работами.
Фундаментальная монография Мирчи Элиаде по истории религий обобщает данные этнологии, сравнительного религиоведения и мифологии. От анализа конкретного материала, связанного с определенными нормами культа (неба, светил, земли, воды и т. п.), автор переходит к наиболее общим проблемам истории религий, функциям мифа и символическим структурам как универсальным способам ориентации человека в пространстве и времени.
Избранные произведения, объединенные общей метафизической проблематикой.
Книга вобрала в себя лучшие художественные произведения Мирчи Элиаде, объединенные общей метафизической проблематикой.
Опираясь на обширные знания в области этнографии, теологии, истории религий, автор анализирует поведение и ощущения человека в мире, наполненном религиозным значением.
Почему мы испытываем благоговение перед построенным новым домом; почему у каждого человека есть на земле место, куда ему постоянно хочется вернуться; почему ребенка при крещении опускают в воду; почему мы с нетерпением ждем нового года, связывая с ним многие надежды; что такое действительная и мнимая реальность, действительное и мнимое время для верующего; что означают некоторые религиозные праздники и как они влияют на сознание и поступки человека. На эти и многие другие вопросы даются ответы в этой книге.
Один из властителей дум образованной публики шестидесятых — семидесятых, Мирча Элиаде (1907-1986), был оригинальнейшим исследователем мифологических традиций человечества. Он много лет преподавал историю религий в Чикагском университете.
«Священные текстынародов мира» — это обширная антология, в которую вошли сакральные тексты из огромного множества источников мировой культуры: Коран, египетская Книга Мертвых, Ригведа, Бхагавадгита, Пополь Вух и др.
Антология построена по тематическому принципу. Каждая тема (например, «Боги, богини и сверхъестественные существа», «Смерть, загробная жизнь, эсхатология» или «Мифы о творении и происхождении») раскрывается посредством мифов, религиозных сюжетов, сказаний из самых разных уголков земного шара.
Настоящее издание представляет уникальную возможность русским читателям познакомиться с духовными исканиями цивилизаций и народов мира.
Завершая работу над «Историей религиозных идей и верований», Мирча Элиаде задумал создать небольшой словарь, в котором были бы собраны воедино основные положения его монументального труда.
Эта задача, начатая исследователем, впоследствии была возложена на Иона Кулиано — ученика М.Элиаде, ныне профессора кафедры истории религий Чикагского университета. Книга была подготовлена к изданию уже после смерти М.Элиаде.
С разрешения г-жи Кристинель Элиаде И.Кулиано обратился за помощью к Г.С.Винер, сотруднице Института восточных языков при Чикагском университете (ей принадлежат в основном библиографические указатели).
В этой книге собраны лекции из цикла «Хаскелловские чтения», прочитанные автором в Чикагском университете по общей теме «Образцы посвящения».
Содержание:
1. Обряды, связанные с достижением половой зрелости и племенные посвящения в первобытных религиях
2. Обряды, связанные с достижением возраста половой зрелости в тайных культах
3. Индивидуальные посвящения и тайные общества
4. Посвящение воинов и шаманов
5. Темы посвящения в великих религиях
В книге представлена одна из важнейших работ Мирчи Элиаде, выдающегося историка религии и культуры.
В ней автор на большом фактологическом материале, исходя из диалектики сакрального и профанного, рассматривает различные аспекты архаической культуры, обрядности, мифологического мышления. Труд Элиаде, отличающийся логической стройностью и ясностью изложения, остается незаменимым для историков, религиоведов, философов, культурологов, а также всех интересующихся проблемами развития культуры.
Большое значение придается раскрытию самого феномена шаманизма, анализу его идеологии, обсуждению его техник, символизма и мифологии.
Мирча Элиаде
Эту книгу можно охарактеризовать словами автора из предисловия: «Шаманизм является одной из архаических техник экстаза и одновременно мистикой, магией и религией в широком понимании этого слова. Мы.
Данный труд является классическим образцом исследования в области истории религии. Религиозные идеи представлены здесь не только в хронологическом порядке, но и объединены единым пониманием.
Книга выдающегося историка и феноменолога религии Мирчи Элиаде давно стала классикой в исследованиях такого фундаментального и уникального явления, как индийская йога. Автор представляет йогу как.
В этой небольшой книге собраны лекции из цикла «Хаскелловские чтения», прочитанные мной в Чикагском университете осенью 1956 года по общей теме «Образцы посвящения». Прежде чем отправить текст в.
Данный труд является классическим образцом исследования в области истории религии. Религиозные идеи представлены здесь не только в хронологическом порядке, но и объединены единым пониманием.
Материалы, составляющие данный том, выбраны автором из нескольких дюжин лекций и статей, написанных за последние десять лет. Все они, прямо или косвенно, связаны с задуманными Мирча Элиаде большими.
Данный труд является классическим образцом исследования в области истории религии. Религиозные идеи представлены здесь не только в хронологическом порядке, но и объединены единым пониманием.
Румынские солдаты нашли смертельного раненого красноармейца и решили донести его до ближайшего села…http://fb2.traumlibrary.net
Книга известного этнографа и антрополога М. Элиаде «Мифы, сновидения и мистерии» содержит большой мифологический материал как первобытнообщинных народов, так и древнейших цивилизаций.
Опираясь на обширные знания в области этнографии, теологии, истории религий, автор анализирует поведение и ощущения человека в мире, наполненном религиозным значением. Почему мы испытываем.
Фундаментальная монография Мирчи Элиаде по истории религий обобщает данные этнологии, сравнительного религиоведения и мифологии. От анализа конкретного материала, связанного с определенными нормами.
Серия `Мир Элиаде` полагает целью представить не только философские изыскания и беллетристику Мирчи Элиаде (1907-1986), одной из самых замечательных и неоднозначных фигур XX века, но и атмосферу его.
Во многом перекликаясь с проблематикой предыдущих книг, «Миф о вечном возвращении» говорит об архаическом восприятии времени как ряда повторяющихся больших и малых циклов, отмеченных сакральными.
На румынское село наступают советские войска, немецкая часть организует оборону, а местные жители ищут клад — последний, пятый из зарытых в окрестностях. «До тех пор.
Эта книга вобрала в себя лучшие художественные произведения Мирчи Элиаде, объединенные общей метафизической проблематикой. Большинство из них публикуется на русском языке впервые.
Мирча Элиаде размышляет о связи человека и космоса, о причастности человека к космическим процессам. Миф в современном обществе не равнозначен мифу в обществе «традиционном». Что-то от прежнего.
Библиотека
МИФ О ВЕЧНОМ ВОЗВРАЩЕНИИ
Перевод Е.Морозовой и Е.Мурашкинцевой
Небесные архетипы ландшафтов, храмов и поселений
Символическое значение «Центра»
Повторение космогонии
Сакральные модели ритуала
Архетипы «мирской» деятельности
Мифы и история
«Год», Новый год. Космогония
Периодичность Творения
Непрерывное возрождение времени
«Нормальность» страдания
История как Богоявление
Космические циклы и история
Судьба и история
Устойчивость мифа о «вечном возвращении»
Затруднения историцизма
Свобода и История
Отчаяние или вера
ПРЕДИСЛОВИЕ
Начатый в 1945 году, настоящий очерк был завершен только спустя два года. Перевод румынской рукописи был выполнен гг. Жаном Гуйаром и Жаком Сукасом, которым мы выражаем искреннюю благодарность. Наш ученый коллега и друг Жорж Дюмезиль дал себе труд прочесть перевод в рукописи, что также позволило исправить некоторые недочеты.
Каскес, март 1945
Париж, май 1947
Глава 1
АРХЕТИПЫ И ПОВТОРЯЕМОСТЬ. ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ
Небесные архетипы ландшафтов, храмов и поселений
Символическое значение «Центра»
Повторение космогонии
Сакральные модели ритуала
Архетипы «мирской» деятельности
Мифы и история
Ряд примеров, почерпнутых в различных культурах, помогут нам лучше разобраться в структуре архаического бытия. В первую очередь мы старались отыскать факты, наиболее ярко характеризующие механизм первобытного мышления; иными словами, факты, помогающие нам понять, как и почему вещь для первобытного человека становилась реальной. Только разобравшись в функционировании этого механизма, мы сможем вплотную приступить к анализу проблемы соотнесенности человеческого бытия и истории в архаический период развития человечества. Нашу подборку фактов мы разделили на несколько рубрик:
1. Факты, свидетельствующие о том, что для первобытного человека реальность заключается в имитации небесного архетипа.
2. Факты, свидетельствующие о придании реальности посредством причастности к «символизму центра»: поселения, храмы, жилища становятся реальными, так как отождествляются с «центром мира».
3. Наконец, обряды и значимые профанные действия наделяются определенным смыслом потому, что они сознательно повторяют действия, изначально свершенные богами, героями или предками. Описание этих фактов само по себе уже первый шаг в изучении глубинной онтологической концепции, толкование которой, основанное на фактическом материале, мы и предлагаем.
Небесные архетипы ландшафтов, храмов и поселений
Небесный Иерусалим был создан Богом раньше, чем человек построил город Иерусалим: это к нему обращены слова пророка в «Апокалипсисе Баруха», II, 2,2-7, написанном на древнесирийском: «Уверен ли ты, что это именно тот град, о котором сказал я: «Разве это тебя построил я в своих ладонях?» Град, что видите сейчас вы, не тот, который был дан мне в откровении, не тот, что построен был в давние времена, когда решил я создать Рай, который показал я Адаму до его грехопадения. » 9 Небесный Иерусалим вдохновлял всех еврейских пророков: (Тови, XIII,16; Ис.LIX,11 sq; Иез.,LIX) и т. д.
Символическое значение «Центра»
с) Будучи Axis Mundi (Мировой Осью), город или священный храм рассматриваются как место входа на Небо, под Землю и в Преисподнюю.
Проиллюстрируем каждый из предшествующих символов несколькими примерами.
Если во время акта Творения осуществляется переход от бесформенного к форме, или, говоря языком космологии, от Хаоса к Космосу; если Творение в своей временной протяженности осуществляется из «центра»; если, как следствие, все виды существующих объектов, от неодушевленных до одушевленных, существуют только на территории в высшей степени сакральной, тогда нам становится совершенно ясен символический характер священных мест («центров мира»), геомансические* построения, предшествующие основанию городов, те верования, которые лежат в основе ритуалов, предваряющих строительство. Изучению ритуалов, связанных со строительством, и их теоретическому обоснованию мы посвятили нашу предыдущую работу 29 ; к ней мы и отсылаем читателя. Здесь же напомним только два основополагающих момента:
1. Каждое творение в высшей степени воспроизводит Космогонию: Сотворение Мира.
2. Как следствие, все, что основано, размещено в Центре мира (потому что, как нам известно, само Творение также происходило из центра).
2) или что громадный Змей, похитив воду для себя одного, оставил мир погибать от засухи. Совершилось ли это похищение ранее акта Творения, или же оно произошло после основания мира, смысл остается прежним: Вритра «препятствует» 31 миру сделаться, или же существовать. Вритра, символ скрытого, латентного или аморфного, олицетворяет Хаос до Творения.
Сакральные модели ритуала
Однако, заметим, что подобная «теория» объясняет существование обряда не только в «примитивных» культурах. К примеру, в последние века существования Древнеегипетского государства власть обряда и слова, находящихся в ведении жрецов, зиждилась на имитации перводеяния бога Тота, сотворившего мир силой своего слова. Согласно иранской традиции, религиозные праздники были установлены Ормаздом для разграничения периодов Творения Космоса, длившегося год. В конце каждого периода, представляющего соответственно сотворение неба, вод, земли, планет, животных и человека, Ормазд отдыхал пять дней, во время которых он и установил основные маздеистские праздники (ср. Bundahishn, I, A 18 sq.). Человек только повторяет акт Творения; его религиозный календарь на протяжении года напоминает обо всех этапах космогонии, имевших место ab origine. В самом деле, священный год постоянно повторяет Творение, человек является современником космогонии и антропогонии, потому что обряд переносит его в ми фическую эпоху начала.
Бассарид в своих оргиастических обрядах воспроизводит драму Дионисия; орфист посредством инициационной* церемонии воспроизводит деяния Орфея и т. д.
перевод Л. Рену). В обряде зачатия, описанном в Брихадараньяка упанишад, акт воспроизводства превращается в иерогамию космического масштаба, где задействован целый ряд богов:
«Пусть Вишну готовит образец, пусть Тваштар обрабатывает форму; пусть Праджапати делает отливку; пусть Дхатар положит в тебя зародыш» (IV, 4,21).
мы вернемся к ней позже. Теперь же уточним, что космогонический миф служит образцовой моделью не только для бракосочетания, но и для любой иной церемонии, имеющей своей целью восстановление целостной полноты;, вот почему, когда речь идет об излечении, оплодотворении, рождении, полевых работах и т. п., декламируют миф о Сотворении Мира. Космогония является образцовым примером творения.
Деметра разделила ложе с Ясионом на свежевспаханном поле, в начале весны (Одиссея, V, 125). Смысл этого союза ясен: он способствует плодородию почвы, чудесным образом влияет на земные силы творения. Вплоть до прошлого века этот ритуал был весьма распространен на Севере и в Центре Европы (о чем свидетельствует обычай символического соединения супружеской пары прямо на поле) 36 В Китае молодые пары весной шли соединяться на молодой траве, дабы подтолкнуть «космическое возрождение» и «всеобщее зарождение». В самом деле, любой человеческий союз находит свое обоснование в брачном первосоюзе, космическом единении элементов.
В IV книге Ли Цзы, Юэ Линга (Книге ежемесячных предписаний) уточняется, что жены являются к императору, дабы сожительствовать с ним в первый месяц весны, когда гремят грозы. Монарх, а за ним и весь народ, следует космическим образцам. Соединение с мужчиной является ритуалом, согласованным с космическими циклами, которые узаконивают этот союз.
Архетипы «мирской» деятельности
Каждый из приведенных в данной главе примеров выявляет одну и ту же «примитивную» онтологическую концепцию: любой предмет и любое действие становятся реальными только тогда, когда они имитируют или повторяют некий архетип. Итак, реальность приобретается исключительно путем повторения или участия; все, что не имеет образца для подражания, «лишено смысла», то есть не есть реальность. Таким образом, люди тяготели к эталонному и парадигматическому типу поведения. Подобная тенденция может показаться парадоксальной, в том смысле, что человек на архаической стадии развития осознавал себя реально существующим лишь тогда, когда переставал быть самим собой (с позиций современного наблюдателя) и довольствовался тем, что воспроизводил или повторял поступки другого. Иными словами, он не осознавал себя реально существующим, то есть ощущал себя «самим собой» только в той степени, в какой он переставал им быть. Значит, можно утверждать, что эта «примитивная» онтология обладает платоновской структурой, и Платон в этом случае мог бы рассматриваться как образцовый философ «первобытного склада ума», то есть как мыслитель, сумевший оценить с философской точки зрения способы существования и поведения людей на архаической стадии развития общества. Разумеется, «оригинальность» его философского гения от этого отнюдь не умаляется; великой заслугой Платона остается его попытка теоретически обосновать видение мира, коим обладало архаическое человечество, и сделать это посредством диалектики, в той степени, в какой это было возможно на современном ему уровне развития духовности.
Однако в данном случае нас интересует не столько данный аспект платоновской философии, сколько исследование онтологии архаического общества. Утверждение, что эта онтология обладает платоновской структурой, нам мало что дает. Гораздо более важным представляется второй вывод, проистекающий из анализа вышеизложенных фактов, а именно явление отмены времени посредством подражания образцам и повторением парадигматических действий. Жертвоприношение, например, не просто в точности воспроизводит изначальное принесение жертвы божеством ab origine, в начале времен, оно совершается в то же самое мифологическое первовремя; иными словами, всякое жертвоприношение повторяет жертвоприношение изначальное и совпадает с ним по времени. Все жертвоприношения совершаются в одно и то же начальное мифологическое время; парадокс ритуала заключается в том, что мирское время и его непрерывность временно прерываются. То же самое можно сказать и обо всех повторениях, то есть обо всех воспроизведениях архетипов; посредством подражания образцам человек как бы переносится во время мифологическое, когда эти образцы были сотворены впервые. Таким образом мы отмечаем второй аспект онтологии первобытного общества: по мере того, как действие (или предмет) приобретает определенную реальность посредством повторения парадигматически заданных операций, происходит скрытое устранение мирского времени и его непрерывности, устранение «истории», и тот, кто воспроизводит действие-архетип, переносится, таким образом, в мифологическое время, где впервые случилось данное действие-архетип.
В следующей главе, где мы будем рассматривать ряд параллельных концепций, связанных с обновлением времени и символическим значением Нового года, мы еще не раз будем констатировать, что прерывание мирского времени соответствует глубокой потребности архаического человека. Нам станет ясней суть этой потребности, когда мы увидим, что человеку, принадлежащему к культуре, находящейся на архаической стадии развития, недоступно понимание «истории», и он то и дело пытается уничтожить ее. Примеры, рассмотренные нами в настоящей главе, обретут иное значение. Но прежде чем приступить к проблеме обновления времени, хотелось бы рассмотреть механизм превращения человека в архетип посредством повторения с иной точки зрения. Разберем вполне конкретный случай: в какой степени коллективная память хранит воспоминание об «историческом» событии? Мы убедились, что любой воин подражает «герою», старается как можно точнее воспроизвести модель его поведения. Посмотрим же, какие воспоминания об исторической личности, известной по многочисленным письменным источникам, сохранились в народной памяти. Приступив к рассмотрению проблемы под этим углом, мы делаем шаг вперед, ибо на этот раз нам предстоит иметь дело с обществом, которое хотя и характеризуется как «народ», однако уже не может быть названо «примитивным».
В случае с Дарием и фараоном, равно как и в мессианской традиции евреев, мы имеем дело с теорией, созданной «элитой», которая интерпретирует современную историю с помощью мифа. Следовательно, речь идет о ряде современных событий, пересказанных и интерпретированных по вневременной модели героического мифа. Современный суровый критик наверняка станет расценивать претензии Дария как тщеславие и политическую пропаганду, а мифологическое превращение языческих царей в драконов представит хитроумным изобретением еврейского меньшинства, неспособного переносить тяготы «исторической реальности» и жаждущего утешения любой ценой, включая бегство в миф и wishfull-thinking. Разумеется, подобное толкование ошибочно, ибо оно не учитывает структуры архаического менталитета, однако происходит оно, помимо всего прочего, также и по той причине, что в народной памяти исторические события и персонажи сополагаются и интерпретируются совершенно аналогичным образом. Если мифологизация биографии Александра Македонского, возможно, имеет литературное происхождение, и, соответственно, ее можно считать вымышленной, то о документальных свидетельствах, о которых мы будем говорить ниже, этого сказать нельзя.
Тот же мифический ореол окружает и других героев южнославянской эпической поэзии. Вукашин и Новак женятся на вилах. Вук («Змей-деспот») поражает дракона Ястребака и сам получает способность превращаться в дракона. Вук, правивший в Среме между 1471 и 1485 годами, приходит на помощь Лазарю и Милице, умершим веком раньше. В поэмах, действие которых приурочено к первой битве при Косово (1389 год), речь идет о персонажах, скончавшихся двадцать лет назад (например, Вукашин) или же должных умереть век спустя (Эрцег Степан). Волшебницы (вилы) излечивают раненых героев, воскрешают их, предсказывают их будущее, сообщают им о грядущих опасностях и т. п., все как в мифе, существо женского пола помогает герою и оказывает ему покровительство. Не обходится и без полного набора героических «испытаний»: надо сбить яблоко стрелой из лука, перепрыгнуть через несколько коней, узнать нужную девушку среди одинаково одетых девиц 55 и т. д.
Так что еще раз повторим: на подлинный характер исторического персонажа, воспетого в эпической поэзии, нет даже намека.
Историчность недолго противостоит коррозийному воздействию мифологизации. Само по себе историческое событие, каким бы важным оно ни было, не удерживается в народной памяти, и воспоминание о нем воспламеняет поэтическое воображение только в той мере, в какой это событие приближено к мифической модели. В былинах о наполеоновском нашествии 1812 года роль царя Александра I как главнокомандующего русской армией была забыта, вплоть до имени, и от битвы при Бородине осталась только фигура народного героя Кутузова. В 1912 году солдаты бригады сербской армии видели, как Марко Кралевич руководил обстрелом замка Прилеп; несколько веков назад замок этот принадлежал историческому Марко, и вот было достаточно одного героя, чтобы коллективное воображение, пробужденное его подвигом, ассимилировало его с традиционным архетипом из песен о Марко, тем более, что речь шла о собственном замке Марко.
2 Edward Chiera, Sumerian Religious Texts (Upland, 1924). P. 29.
3 U. Holmberg, Der Baum des Lebens (Helsinki, 1923). P. 39.
4 Raymond Weill, Le Champ des roseaux et la chimp des offrandes dans la religion funeraire et la religion generale (Paris, 1936). P. 62 sq.
5 H. S. Nyberg, «Questions de cosmogonie et de cosmologie mazd, ennes» (Journal Asiatique, juillet-sept. 1931. P. 1-34), P. 35-36.
10 Charles, II. P. 405; Alberto Pincherle, Gli Oracoli Sibillini giudaici (Roma, 1922). P. 95-96.
14 W. Kirfel, Die Kosmographie der Inder (Bonn, 1920). P. 15;
Holmberg, op. ciL, p. 41; A. Christensen, Les types du premier homme et du premier roi dans l’histoire legendaire des Iraniens, II (Leyden-Uppsala, 1934). P. 42; наша работа Le Chamanisme et les techniques archaiques de l’extase (Paris, 1951). P. 242 sq.
20 W. F. Albright, «The Mouth о f the Rivers» (American Journal of Semitic Languages and Literatures, XXXV, 1919, p. 161-195), p.173.
22 A. Jeremias, p. 113; Burows, p. 46 sn., 50.
23 Тексты в Burrows, с. 49; см. также Patai, р. 55 sq.
24 Тексты приводятся по Wensinck, p. 19, 16; ср. также W. H. Roscher, «Neue Omphalosstudien» (Abhandlungen
d. Konig. Sacks. Gesell. d. Wissenscliaft, PhiL-hist. Klasse,XXXI, 1,1915), p. 16 sq., 73 sq., Burrows, p. 57; Patai, p. 58.
25 Burrows, p. 49; Christensen, op. cit., I, p. 22 scf.
26 Wensinck, p. 14; Sir E. A. Wallis Budge, The Book of the Cave of Treasures (London, 1927), p. 53; 0. Dahnhardt,Natursagen, I (Leipzig, 1909), p. 112; Burrows, p. 57.
Patai, op. cit., p. 306 sq. О космической символике базилик и храмов ср. H. Sedlmaryr, «Architektur als abbilden de Kunst» (Ostereichische Akademie der Wissenscaften, Sitzungsberichte, Pliil.-hist. Klasse, 225,3,1948); Die Katliedrale (Zurich, 1950).
29 Comentariii la legenda Mesterului Manole (Bucarest, 1943).
30 Mrs. (Margaret) Sinclair Stevenson, T]ie Rites of the Twice-Born (London, 1920). P. 354 и примечание.
31 Мефистофель тоже считался der Vater aller Hindernisse, «отцом всех затруднений», (Фауст, ст. 209).
32 A. W. Howitt, The Native Tribes of South East Australia (London, 1904), p. 645 sq.; H. Callaway, TJie Religious System of tlie Amazulu (London, 1896), p. 58.
33 A. van Gennep, Tabu et totamisme a Madagascar (Paris, 1904), p. 27 sq.
34 G. van der Leeuw, Phanomenologie der Religion (Tubingen, 1933), p. 349 sq., 360 sq.
41 Mythes et dieux des Germains (Paris, 1939), p. 99 scf.; Horace et les Curiaces (Paris, 1942), p. 126 sn. 42 G. Dumezil, Ouranos-Varina (Paris, 1934), p. 42, 62.
43 F. Ohrt, Herba, gratiz plena (Helsinki, 1929), p. 17, 18;
46 Howitt, op. cit., p. 543, 630.
47 F. E. Williams, процитирован по L. Levy-Bruhl, La Mythologie primitive (Paris, 1935), p. 162,163-164.
50 G. Roeder, Urkunden zur Religion des alien Agupten (Jena, 1915), p. 98 sq.
52 P. Caraman, «Geneza baladei istorice» (Anuarul Arcluvei de Folklor, Bucarest, I-II, 1933-1934).
54 H. Munro и N. (Kershaw) Chadwick, The Growth of Literature (Cambrige, 1932-1940), vol. II, p. 375 sq.
55 Ср. тексты и литературу у Chadwick, op. dt., II, р. 309-342, 374-389 etc.
Ab origine(лат.)- буквально переводится как «изначально».
Глава 2
ВОЗРОЖДЕНИЕ ВРЕМЕНИ
“Год”, Новый год. Космогония
Периодичность Творения
Непрерывное возрождение времени
«Год», Новый год, Космогония
Однако ни подвижность даты наступления Нового года (март-апрель, 19 июля, как у древних египтян, сентябрь, октябрь, декабрь-январь и т. п.), ни сложившаяся у разных народов различная продолжительность года не могли умалить того огромного значения, которое во всех странах придавалось окончанию временного периода и началу нового отрезка времени. Нетрудно догадаться, что нам, к примеру, безразлично, что африканский народ йоруба делит год на сезон засухи и сезон дождей, а «неделя» у него состоит из пяти дней против восьмидневной недели народа дед калабар; или что народ варунди делит год на месяцы согласно фазам луны, отчего год у него состоит из неполных тринадцати месяцев; или же что народ ашанти делит каждый месяц на два периода по десять дней (или по девять с половиной дней), и т. д. Для нас основным является повсеместное существование понятия конца и начала временного периода, выделенного на основании наблюдений над биокосмическими ритмами и вписанного в более обширную систему, а именно в систему регулярных очищений (ср. очищения, посты, исповеди в грехах и т. п. во время потребления нового урожая) и циклического возрождения жизни. Эта необходимость периодического возрождения сама по себе кажется нам весьма примечательной. Примеры же, которые мы собираемся привести, раскрывают нам нечто гораздо более важное, а именно, что периодическое возрождение времени предполагает в более или менее явной форме, и в частности, в исторических цивилизациях, новое Творение, то есть повторение космогонического акта. И это понятие периодического творения, то есть циклического возрождения времени, ставит вопрос об «отмене» истории, то есть именно ту проблему, которая для настоящего очерка является первостепенной.
Итак, праздник акиту включает в себя целый ряд драматических элементов, предназначение которых-уничтожение истекшего времени, восстановление первичного хаоса и повторение космогонического акта:
1. Первое обрядовое действо являет эпоху господства Тиамат и таким образом обозначает возврат к мифическому времени, предшествующему творению; предположительно все существа изначально пребывают в морской бездне, апсу. Воцарение «карнавального короля», «смирение» подлинного монарха, перевертывание всего общественного порядка (согласно Берозу, рабы становились господами, и т. п.), словом, наступала всеобщая неразбериха, отменялся порядок и иерархия, воцарялись «оргия» и хаос. Можно подумать, что мы присутствуем при «потопе», уничтожающем все человечество, чтобы подготовить прибытие нового, возрожденного человеческого существа. Впрочем в вавилонской традиции в описании потопа, сохранившемся на табличке XI эпопеи о Гильгамеше, как раз упоминается о том, как Ут-Напишти, прежде чем сесть на корабль, который он построил, чтобы избежать потопа, устроил праздник «как в день Нового года (акиту)». Упоминание о потопе, а иногда просто о воде, мы находим и в некоторых других преданиях.
2. Сотворение Мира, происходившее in illo tempore, ежегодно воспроизводится в начале года.
Отдельные фрагменты древнего представления, рассказывающего о поединке божества с морским чудовищем, воплощающим хаос, и победе божества, угадываются также в еврейском церемониале встречи Нового года, каким он сохранился в культовой церемонии, принятой в Иерусалиме.
Недавние разыскания Мовинкеля, Педерсона, Ганса Шмидта, А. Р. Джонсона и т. д. выявили ритуальные элементы и космогоническую и эсхатологическую значимость Псалмов, а также показали роль царя в праздновании Нового года, когда отмечается торжество главы светлых сил яхве над силами тьмы (морской хаос, первочудовище Рахав). За этим торжеством следовало воцарение Яхве и повторение космогонии. Умерщвление чудовища Рахава и победа над Водами (означающая упорядочение мира) равнялось созданию Космоса и одновременно «спасению» человека (победа над «Смертью», гарантия пищи на будущий год 11 и т. д. Ограничимся же пока рассмотрением одной из черт архаической культуры, а именно периодического повторения (в «конце года», Исх., 34,22; в «конце» года, там же, 23,16) Творения (потому что поединок с Рахавом предполагает реактуализацию первоначального хаоса, в то время как победа над «водными глубинами» может обозначать только установление «прочных форм», то есть Творения). В дальнейшем мы увидим, что в сознании еврейского народа эта космогоническая победа становится победой над чужеземными царями, настоящими и будущими; космогония утверждает мессианство и апокалипсис, и таким образом закладываются основы философии истории.
Браки, сексуальные вольности, коллективное очищение путем исповедования в грехах и изгнание козла отпущения, освящение нового урожая, возведение на трон Яхве и празднование его победы над «Смертью» также входят в сложную систему церемониала. Амбивалентность и полярность этих обрядов (пост и излишества, печаль и радость, отчаяние и оргия, и т. д.) свидетельствуют всего лишь об их дополнительной функции в рамках одной системы. Основными же событиями, без сомнения, являются очищение посредством козла отпущения и повторение космогонического действа, совершаемого Яхве; все остальное актуализируется в зависимости от потребностей, различные стороны одного и того же деяния-архетипа, а именно возрождения мира и жизни путем повторения Космогонии.
1) двенадцать промежуточных дней предопределяют двенадцать месяцев года (см. также обычаи, упомянутые выше);
В сложном комплексе мифоподражательных церемоний, сопровождающих конец истекшего года и начало года нового, следует выделить также:
5) ритуальные поединки между двумя группами соперников (см. выше с. 91 и ел.) и
6) эротический характер некоторых обрядов (преследование девушек, «гандхарвические» свадьбы, оргии (см. выше, с. 98 и ел.)).
Это еще одно подтверждение архаического характера церемонии празднования Нового года.
всей этой психофизиологической японской мистики для нас важен соответствующий кульминационный момент, знаменующий конец одного и начало следующего года; возбуждение гномы и ее стремление покинуть свое привычное тело в период перехода от зимы к весне (то есть в последние дни года истекающего и первые дни года грядущего) является просто элементарным физиологическим способом отхода в бесформенное, реактуализацией «хаоса». В этом ежегодном кризисе тамы первобытный человек, опираясь на свой опыт, усматривает знак неизбежного смешения, завершающего определенную историческую эпоху, дабы смогло произойти ее обновление и возрождение, то есть чтобы повторить историю с самого начала.
Непрерывное возрождение времени
Все приведенные в данной работе материалы достаточно разнородны, однако, это не повод для разочарования. Мы не собираемся делать скоропалительных выводов в столь кратком историко-этнографическом очерке. Мы всего лишь намеревались предпринять феноменологический анализ календарных обрядов очищения (изгнания демонов, болезней и грехов) и церемонии празднования конца и начала года. И разумеется, мы первыми признаем существование множества до сих пор не решенных проблем, возникших из-за различий, нюансов и несовпадений, имеющихся в пределах каждой группы сходных верований и обусловленных происхождением и ареалом распространения последних. Вот почему мы сознательно избегали давать какие-либо истолкования с позиций социологии или этнографии и довольствовались простым разъяснением основного смысла обрядов, вытекающего из них самих. Ведь, в сущности, мы стремились всего лишь понять их смысл, старались увидеть то, что они выражают, оставляя для будущих исследователей анализ частностей, относящихся как к происхождению, так и к истории каждого из мифо-ритуальных комплексов.
Отметим также, какое поистине огромное значение придавали творящие историю народы коллективному возрождению, которое осуществлялось при помощи повторения космогонического действа.
Также можно было бы вспомнить, что по различным причинам, и в том числе и по причине метафизичности и внеисторичности духовной культуры индейцев, космологические обряды празднования Нового года у индейских племен не имеют такого масштаба и размаха, какими обладали соответствующие церемониалы в древних государствах Ближнего Востока. Мы также можем вспомнить, что такой, в высшей степени приверженный истории народ, как римляне, был постоянно одержим идеей «конца Рима» и стремлением обрести систему renovatio (обновления). Однако сейчас мы не собираемся уводить читателя в дебри принципов обновления. Поэтому напомним только, что помимо периодических церемоний отмены «истории», традиционные общества (то есть все общества, вплоть до тех, которые составляют «современный мир») знали и использовали для обновления времени также и иные методы.
Вновь обратившись к аборигенам островов Фиджи, отметим, что они повторяют «творение» не только по случаю возведения на трон вождя, но и всякий раз, когда бывает плохой урожай. Эта деталь, которой Хокарт не придал особого значения, так как она не подтверждает его гипотезы о «ритуальных истоках» космогонического мифа, кажется нам весьма примечательной. Всякий раз, когда жизнь оказывает под угрозой и когда Космос, по их мнению, исчерпан и опустел, фиджийцы чувствуют потребность вернуться in principium (к началу); иными словами, они ожидают возрождения космической жизни, не reparatio (исправления), но именно recreatio (повторного творения) этой жизни. Отсюда проистекает важность обрядов и мифов, так или иначе связанных с «началом», истоками, первичностью (новые сосуды, «вода, набранная до рассвета» в магических обрядах и народной медицине, все, что связано с детьми, с «сиротой» 32 и т. д.).
У индейцев навахо, как и у полинезийцев, следом за космогоническим мифом следует исполнение мифа о происхождении, где содержится мифическая история всех «начал»: сотворение человека, животных и растений, происхождение обычаев и традиций, а также различных навыков и т. д. Таким образом больной проходит через всю мифическую историю мира, от творения и вплоть до момента настоящей артикуляции. Подобный обряд очень важен для понимания первобытной и «примитивной» медицины. Вспомним также, что на древнем Востоке, равно как и во всех «народных» медицинских традициях, будь то в Европе или в ином месте, лекарство считается действенным, только если известно его происхождение, и, как следствие, употребление его делает больного современником того мифического времени, когда оно было открыто. Вот почему во многих заклинаниях наряду с рассказом о том, как божеству или святому удалось побороть болезнь, упоминается и «история» этой болезни или же демона, ее вызвавшего. Например, в ассирийском заклинании против зубной боли говорится о том, что «после того, как Ану сделал небеса, небеса сделали землю, земля сделала реки, реки сделали протоки, протоки сделали пруды, пруды сделали Червя». И Червь «в слезах» отправился к Шамашу и Эйа спросить, что будет дано ему в пищу, иначе говоря, «для разрушения». Боги предлагают Червю фрукты, но тот просит у них человеческие зубы. «Раз ты сказал так, о Червь, пусть Эйа разобьет тебя своей могучей дланью!» 36 Здесь мы присутствуем не только при простом повторении парадигмы целительного деяния (Эйа уничтожает Червя), обеспечивающего эффективность лечения, но и при мифической «истории» болезни, упоминанием о которой целитель отбрасывает пациента in illo tempore.
Приведенные нами примеры можно было бы умножить, но мы не собираемся давать исчерпывающий анализ всех затронутых в нашем очерке тем, а всего лишь размещаем их согласно общей его направленности: выявлению необходимости периодического обновления путем отмены времени, существовавшего в архаическом обществе. Как коллективные, так и индивидуальные, как циклические, так и спорадические, все обряды возрождения всегда содержат в своей структуре и своем значении элемент возрождения посредством воспроизведения архетипического деяния, преимущественно космогонического действа. Мы же должны подчеркнуть, что эти архаические системы, отменяя конкретное время, пытаются таким образом избавиться от истории. Отказ хранить память о прошлом, даже о самом недавнем, кажется нам признаком особого устройства человеческого менталитета. Это, если говорить кратко, отказ архаического человека воспринимать свое бытие как историческое, отказ наделить значимостью «память» и, как следствие, нерегулярные события (то есть события, не имеющие архетипической модели), которые, в сущности, и составляют конкретное течение времени. В конечном счете мы полагаем, что глубинный смысл всех этих обрядов и установок состоит в стремлении обесценить время. Доведя эти обычаи и варианты установочного поведения, о которых мы упомянули выше, до их логических пределов, можно прийти к следующему заключению: если времени не придают никакого значения, стало быть, оно не существует; более того, как только время начинают ощущать (из-за «прегрешений» человека, то есть тех случаев, когда человек удаляется от архетипа и попадает в течение времени), его беспрепятственно аннулируют. В сущности, если представить себе подлинную перспективу жизни архаического человека (жизнь, сведенную к повторению архетипических деяний, то есть к категориям*, а не к событиям, к беспрестанному воспроизведению одних и тех же первомифов и т. д.), то хотя она и протекает во времени, человек тем не менее не ощущает его бремени, не замечает необратимости событий, иными словами, совершенно не отдает себе отчета в том, что характеризует и определяет осознание времени. Подобно мистику или же человеку глубоко религиозному, первобытный человек всегда живет в настоящем. (Именно в этом смысле можно сказать, что религиозный человек является человеком «примитивным»; он повторяет деяния некоего другого, и благодаря этому повторению постоянно живет во вневременном настоящем.)
Циклическая концепция исчезновения и нового появления человечества сохранилась также в исторических культурах. По широко известному утверждению Бероза, в III веке до н. э. во всем эллинском мире распространилась халдейская доктрина «Великого Года», откуда она затем была заимствована римлянами и византийцами. Согласно этому учению, мироздание вечно, но каждый «Великий Год» оно уничтожается и вновь восстанавливается (число тысячелетий, разделяющих «Великие Года», варьируется в зависимости от школы); когда семь планет соберутся под знаком Рака («Великая Зима»), случится потоп; когда эти планеты встретятся в знаке Единорога (то есть во время летнего солнцестояния «Великого Года»), Вселенную поглотит огонь. Скорей всего, это учение о периодических всеобщих катастрофах разделялось также Гераклитом (к примеру, фрагмент 26 В = 66 D). Во всяком случае, оно было известно Зенону и нашло отражение в космологии стоиков. Миф о гибели мира в огне (ekpyrosis) явно был в моде между I веком до н. э. и III веком н. э. во всем римско-восточном мире; постепенно он стал составной частью философских теорий, берущих свое начало в греко-ирано-иудейском синкретизме.
Гегель утверждал, что бесконечная повторяемость заложена в природе вещей, отчего «ничто не ново под солнцем». Все, о чем мы рассказали выше, подтверждает существование подобной концепции в обществе, находящемся на архаической стадии развития: для человека данного общества явления повторяются до бесконечности, отчего и вправду под солнцем ничего нового не происходит. Но, как мы уже говорили в предыдущей главе, эта повторяемость имеет определенный смысл: повторение наделяет события реальностью. События повторяются, потому что они подражают архетипу: образцовому Событию. Кроме того, путем повторения время прерывается или, в крайнем случае, смягчается его разрушительный характер. Однако замечание Гегеля заслуживает внимания по иной причине: Гегель стремится обосновать такую философию истории, где бы историческое событие, пусть даже необратимое и автономное, могло бы, тем не менее, быть включено в открытую диалектическую систему. Для Гегеля история «свободна» и всегда «нова», она не повторяется; но несмотря ни на что, ход истории согласуется с замыслами Провидения; таким образом, у истории есть образец (идеальный, но все же образец), содержащийся в диалектике самого Разума. Истории, которая не повторяется, Гегель противопоставляет «Природу», где явления воспроизводятся до бесконечности.
Суть проблемы состоит именно в этом, и, разумеется, мы не собираемся обсуждать ее всего в нескольких строках. Но у нас есть основания утверждать, что ностальгия «примитивного» человека по потерянному раю полностью исключает стремление вернуться в «рай животных». Все мифические воспоминания, повествующие о «Рае», напротив, рисуют нам картину идеального человечества, пребывающего в блаженстве и наслаждающегося богатствами духа, чего никогда не может быть на земле, где человек «впал в грех». И действительно, в мифах многих народов содержатся намеки на некую, весьма отдаленную, эпоху, когда люди не будут знать ни смерти, ни работы, ни страданий, а для получения пищи им будет достаточно всего лишь протянуть руку. In illo tempore боги спускались на землю и жили среди людей; люди же, в свою очередь, могли свободно подниматься на небо. В результате ритуальной ошибки сообщение между Небом и Землей было прервано, и Боги удалились более высоко в небеса. С тех пор людям приходится работать ради своего пропитания; утратили они также и бессмертие.
И мы пришли к выводу, что желание человека архаического общества отвергнуть «историю» и продолжать бесконечную имитацию архетипов свидетельствует о его стремлении к реальному, его ужас «потереться» в ничтожной суете мирского существования. Неважно, что формулы и образы, через которые «примитивный» человек выражает реальность, порой кажутся нам детскими и даже смешными. Поступки первобытного человека определяются глубинным смыслом: его поведение определяется верой в абсолютную реальность, противостоящую мирскому миру «нереальностей»; в конечном счете, мирской мир не является собственно «миром»; он есть нечто в высшей степени «нереальное», не-созданное, не-существующее: ничто.
3 C. F. Jean, La Religion sumerienne (Paris, 1931), p. 168;
H. Frankfort, «Gods and Myths in Sargonid Seals» (Iraq, I, 1934), p. 21 sq.
5 R. Labat, Le Caractere religieux de la royaut, assyro-babilonienne, p. 99; Gotze, p. 130 sq.; Ivan Engnell, Studies in Divine Kingship in the Ancient Near East (Uppsala, 1943), p. 11,101. В Константинополе подобные сражения проводились на ипподроме; обычай просуществовал вплоть до падения Византийской империи; ср. Joannes Malalas, Chronographia (,d. Bonn, 1831, p. 173-176) и Benjamin de Tudela ( в R. Patai, Man and Temple, p. 77 sq.).
8 A. J. Wensinck, «The Semitic New Year and the Origin of Eschatology» (Acta Orientalia, 1,1923, p. 158-199).
9 Ibid., p. 168. См. также другие тексты в Patai, p. 68 sq.
12 См. ссылки из Талмуда на всевозможные излишества во время оргий в R. Pettazzoni, La Confessione dei peccati, II (Bologna, 1935), p. 229. Аналогичные обряды в Иерапо-лисе; ср. Lucien, De dea Syra, 20; Patai, p. 71 sq.
13 Darmsteter, Le Zend-Avesta, II (Paris, 1892), p. 640, n. 138.
14 Cosmographie, цитируется по A. Christensen, Les Types du premier homme et du premier roi, H, p. 147.
17 al-Biruni, The Chronology of Ancient Nations (trad. par E. Sachau, London, 1879), p. 199.
18 al-Biruni, p. 202. О церемонии празднования Навруза в XIX веке ср. Eduard Polak, Persien. Das Land und seine Bewohner, I (Leipzig, 1865), p. 367 sq. Подобные идеи встречаются и у евреев: в эпоху раввинов в новогодней молитве уже содержались следующие слова: «В этот день начинаются годовые работы и вспоминают о первом дне» (Rosh Hashshana, 27 а; цитировано по Patai, р. 69).
G. Dumezil, Le Probleme des Centaures (Paris, 1929), p. 39 sq.;
22 0. Hofler, Kultisclw Gelieimbunde der Gennanen, I (Frankfort a. M., 1934); Liungman, II, p. 426 sq. et passim; 0. Huth, Janus (Bonn, 1932); J. Hertel, Das indogermanische NeuJahr-sjpfer in Veda (Leipzig, 1938).
23 Hofler, op. cit.; Alexander Slawik, «Kultische Ceheimbunde der Japaner und Germanen» (Wiener Beitrage zur Kulturgeschichte und Linguistik IV, 1936, p. 675-764). В древности на Ближнем Востоке было поверье, что мертвые возвращались на землю по случаю сезонных праздников; ср. Th. H. Caster, Thespis (New York, 1950), p. 28 sq.
24 E. Nourry (= P. Saintyves), Essais de folklore biblique (Paris, 1923), p. 30 sq.; Hertel, p. 52; Dumezil, Le Problem des Centaures, p. 146; Huth, p. 146; M. Granet, Danses et legendes de la Chine ancienne, I-II (Paris, 1926), p. 155; L. Vannicelli, La religione dei Lolo (Milano, 1944), p. 80; Liungman, p. 473 sq.
26 Разумеется, роль «оргий» в аграрном обществе гораздо более сложна. Половые излишества оказывали магическое влияние на будущий урожай. Но в этом всегда можно разглядеть тенденцию к всеобщему смешению всего, иными словами, тенденцию к восстановлению хаоса, царившего до Творения. См. главу, посвященную аграрным таинствам, в нашей работе Traite d’Histoire des Religions (p. 285).
27 Kulturschichten in Altjapan, перевод выполнен по еще неизданной рукописи японского оригинала.
Weltemeurung im Glauben schriftlosen Volker» (Zeitschrift fur Ethnologic, vol. 71,1939).
31 A. M. Hocart, Kingship (London, 1927), p. 189-190.
34 E. S. Handy, Polynesian Religion, p. 10-11.
36 Campbell Thompson, Assyrian Medical Texts (London, 1923), p. 59.
38 Cp. H.-Ch. Puech, «La Gnose et la Temps» (Eranos-Jahrbuch, XX, Zurich, 1951), p. 60-61.
Глава 3
«НЕСЧАСТЬЕ» И «ИСТОРИЯ»
“Нормальность” страдания
История как Богоявление
Космические циклы и история
Судьба и история
История как Богоявление
Космические циклы и история
1 См. другие примеры в работе Traite d’Hlstoire des Religions, p. 53 sq.
2 уточним еще раз, что с точки зрения доисторических народов и племен «страдание» приравнивается к «истории». В этом можно убедиться даже и в наши дни, если присмотреться к образу жизни европейских крестьян.
3 G. Wiidengren,Mesopotamian Elements in Manichaeism (= King and Saviour, III, Uppsala, 1947).
5 Без своей религиозной элиты и в особенности без пророков иудаизм не слишком бы отличался от религии еврейской колонии в Элефантине, где вплоть до V века до Р. X. сохранялись старые палестинские верования;
8 В кн.: Hasting, Encyclopaedia of Religion and Ethics, I, p. 200 sq.
D. R. Mankad, «Manvantara-Caturyuga Method» (Annals of the Bhandarkar Oriental Research Institute, XXIII, Poona, 1942, p. 271-290); M. Eliade, Images et Symboles, ch. II.
13 J. Bidez, Eos ou Platon et I’Orient (Bruxelles, 1945). Использованы работы Болла, Бецольда, В. Гунделя, В. Егера, А. Гётце, И. Штенцеля и даже весьма спорные гипотезы Райтцентштейна.
17 Символика восточного и иудео-христианского прохождения через огонь исследуется в работе: С.-М. Edsman, Le Bapteme de feu (Uppsala, 1940).
18 О космических предвестниках явления Мессии в раввинистической литературе см. работу R. Patai, Man and Temple, p. 203 sq.
20 I. Engnell, Studies in Divine Kingship in the Ancient Near East, p. 43, 44, 68; A. Jeremias, Handbuch, p. 32 sq.
21 Одиссея, XIX, 108 ел.; Гесиод, Труды и дни, 225-227;
«Валоризация» (франц. valorisation) означает «придание чему-либо большого по сравнению с прежним значения», «повышение цены». Другими словами, «оценивать». Соответственно «девалоризация», франц. de valorisation) означает «переоценка».
Глава 4
«УЖАС ПЕРЕД ИСТОРИЕЙ»
Устойчивость мифа о “вечном возвращении”
Затруднения историцизма
Свобода и История
Отчаяние или вера
Устойчивость мифа о «вечном возвращении»
Тщетно и Майнеке взывал к «опыту совести» в качестве транссубъективного подхода, способного выйти за пределы релятивизма исторической жизни. Хайдеггер уже взял на себя труд разъяснить, что историческое восприятие человеческого существования препятствует каким бы то ни было попыткам выйти за пределы Исторического Времени.
Тем не менее, хотя эта позиция является самой современной и, в некотором смысле, неизбежной для всех мыслителей, которые считают человека «существом историческим», ей не удалось окончательно подчинить себе современную философию истории.
Мы с полным правом можем трактовать неприятие концепций исторической периодизации и вытекающий из него в конечном счете отказ от архаических концепций архетипов и