Меня как реку суровая эпоха повернула
Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые.
Меня, как реку,
Суровая эпоха повернула.
Мне подменили жизнь. В другое русло,
Мимо другого потекла она,
И я своих не знаю берегов.
О, как я много зрелищ пропустила,
И занавес вздымался без меня
И так же падал. Сколько я друзей
Своих ни разу в жизни не встречала,
И сколько очертаний городов
Из глаз моих могли бы вызвать слезы,
А я один на свете город знаю
И ощупью его во сне найду.
И сколько я стихов не написала,
И тайный хор их бродит вкруг меня
И, может быть, еще когда-нибудь
Меня задушит…
Мне ведомы начала и концы,
И жизнь после конца, и что-то,
О чем теперь не надо вспоминать.
И женщина какая-то мое
Единственное место заняла,
Мое законнейшее имя носит,
Оставивши мне кличку, из которой
Я сделала, пожалуй, все, что можно.
Я не в свою, увы, могилу лягу.
Но иногда весенний шалый ветер,
Иль сочетанье слов в случайной книге,
Или улыбка чья-то вдруг потянут
Меня в несостоявшуюся жизнь.
В таком году произошло бы то-то,
А в этом – это: ездить, видеть, думать,
И вспоминать, и в новую любовь
Входить, как в зеркало, с тупым сознаньем
Измены и еще вчера не бывшей
Морщинкой…
…
Но если бы откуда-то взглянула
Я на свою теперешнюю жизнь,
Узнала бы я зависть наконец…
55 лет назад 5 марта скорбная дата
Анна Андреевна Ахматова — русский поэт Серебряного века, переводчица и литературовед, одна из наиболее значимых фигур русской литературы XX века. Была номинирована на Нобелевскую премию по литературе.
Родилась: 23 июня 1889 г., Одесса, Херсонская губерния, Российская империя
Умерла: 5 марта 1966 г. (76 лет), Домодедово, Московская область, РСФСР, СССР
Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые.
Тютчев
Н.А. О-ой
Меня, как реку,
Суровая эпоха повернула.
Мне подменили жизнь. В другое русло,
Мимо другого потекла она,
И я своих не знаю берегов.
О, как я много зрелищ пропустила,
И занавес вздымался без меня
И так же падал. Сколько я друзей
Своих ни разу в жизни не встречала,
И сколько очертаний городов
Из глаз моих могли бы вызвать слезы,
А я один на свете город знаю
И ощупью его во сне найду.
И сколько я стихов не написала,
И тайный хор их бродит вкруг меня
И, может быть, еще когда-нибудь
Меня задушит…
Мне ведомы начала и концы,
И жизнь после конца, и что-то,
О чем теперь не надо вспоминать.
И женщина какая-то мое
Единственное место заняла,
Мое законнейшее имя носит,
Оставивши мне кличку, из которой
Я сделала, пожалуй, все, что можно.
Я не в свою, увы, могилу лягу.
Но иногда весенний шалый ветер,
Иль сочетанье слов в случайной книге,
Или улыбка чья-то вдруг потянут
Меня в несостоявшуюся жизнь.
В таком году произошло бы то-то,
А в этом – это: ездить, видеть, думать,
И вспоминать, и в новую любовь
Входить, как в зеркало, с тупым сознаньем
Измены и еще вчера не бывшей
Морщинкой…
…
Но если бы откуда-то взглянула
Я на свою теперешнюю жизнь,
Узнала бы я зависть наконец…
Фонтанный Дом (задумано еще в Ташкенте)
Год написания: 1945, 2 сентября
Не мудрено, что похоронным звоном
Звучит порой непокоренный стих.
Пустынно здесь! Уже за Ахероном
Три четверти читателей моих.
А вы, друзья! Осталось вас немного,
Последние, вы мне еще милей…
Какой короткой сделалась дорога,
Которая казалась всех длинней.
Год написания: 1958, 3 марта
Так не зря мы вместе бедовали,
Даже без надежды раз вздохнуть.
Присягнули – проголосовали
И спокойно продолжали путь.
Не за то, что чистой я осталась,
Словно перед Господом свеча,
Вместе с вами я в ногах валялась
У кровавой куклы палача.
Нет! и не под чуждым небосводом,
И не под защитой чуждых крыл
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.
Год написания: 1961
Он прав – опять фонарь, аптека,
Нева, безмолвие, гранит…
Как памятник началу века,
Там этот человек стоит
Когда он Пушкинскому Дому,
Прощаясь, помахал рукой
И принял смертную истому
Как незаслуженный покой.
Год написания: 1946, 7 июня
Есть три эпохи у воспоминаний.
И первая – как бы вчерашний день.
Душа под сводом их благословенным,
И тело в их блаженствует тени.
Еще не замер смех, струятся слезы,
Пятно чернил не стерто со стола —
И, как печать на сердце, поцелуй,
Единственный, прощальный, незабвенный…
Но это продолжается недолго…
Уже не свод над головой, а где-то
В глухом предместье дом уединенный,
Где холодно зимой, а летом жарко,
Где есть паук и пыль на всем лежит,
Где истлевают пламенные письма,
Исподтишка меняются портреты,
Куда как на могилу ходят люди,
А возвратившись, моют руки мылом,
И стряхивают беглую слезинку
С усталых век – и тяжело вздыхают…
Но тикают часы, весна сменяет
Одна другую, розовеет небо,
Меняются названья городов,
И нет уже свидетелей событий,
И не с кем плакать, не с кем вспоминать.
И медленно от нас уходят тени,
Которых мы уже не призываем,
Возврат которых был бы страшен нам.
И, раз проснувшись, видим, что забыли
Мы даже путь в тот дом уединенный,
И, задыхаясь от стыда и гнева,
Бежим туда, но (как во сне бывает)
Там все другое: люди, вещи, стены,
И нас никто не знает – мы чужие.
Мы не туда попали… Боже мой!
И вот когда горчайшее приходит!
Мы сознаем, что не могли б вместить
То прошлое в границы нашей жизни,
И нам оно почти что так же чуждо,
Как нашему соседу по квартире,
Что тех, кто умер, мы бы не узнали,
А те, с кем нам разлуку Бог послал,
Прекрасно обошлись без нас – и даже
Всё к лучшему…
Год написания: 1945, 5 февраля
Все как раньше: в окна столовой
Бьется мелкий метельный снег,
И сама я не стала новой,
А ко мне приходил человек.
Я опросила: «Чего ты хочешь?»
Он сказал: «Быть с тобой в аду».
Я смеялась: «Ах, напророчишь
Нам обоим, пожалуй, беду».
Но, поднявши руку сухую,
Он слегка потрогал цветы:
«Расскажи, как тебя целуют,
Расскажи, как целуешь ты».
И глаза, глядевшие тускло,
Не сводил с моего кольца.
Ни один не двинулся мускул
Просветленно-злого лица.
О, я знаю: его отрада —
Напряженно и страстно знать,
Что ему ничего не надо,
Что мне не в чем ему отказать.
Год написания: 1914, 1 января
Как у облака на краю,
Вспоминаю я речь твою,
А тебе от речи моей
Стали ночи светлее дней.
Так, отторгнутые от земли,
Высоко мы, как звезды, шли.
Ни отчаянья, ни стыда
Ни теперь, ни потом, ни тогда.
Но, живого и наяву,
Слышишь ты, как тебя зову.
И ту дверь, что ты приоткрыл,
Мне захлопнуть не хватит сил.
Год написания: 1945, 26 ноября
Я к розам хочу, в тот единственный сад,
Где лучшая в мире стоит из оград,
Где статуи помнят меня молодой,
А я их под невскою помню водой.
В душистой тиши между царственных лип
Мне мачт корабельных мерещится скрип.
И лебедь, как прежде, плывет сквозь века,
Любуясь красой своего двойника.
И замертво спят сотни тысяч шагов
Врагов и друзей, друзей и врагов.
А шествию теней не видно конца
От вазы гранитной до двери дворца.
Там шепчутся белые ночи мои
О чьей-то высокой и тайной любви.
И все перламутром и яшмой горит,
Но света источник таинственно скрыт.
Год написания: 1959, 9 июля
Как так, что они умерли в один день?!
Палач и его безвинная жертва.
И на солнце легла печальная тень
Через тринадцать лет его главенства.
Другие статьи в литературном дневнике:
Портал Стихи.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.
Ежедневная аудитория портала Стихи.ру – порядка 200 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более двух миллионов страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.
© Все права принадлежат авторам, 2000-2021 Портал работает под эгидой Российского союза писателей 18+
Анна Ахматова — Меня, как реку: Стих
Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые.
Меня, как реку,
Суровая эпоха повернула.
Мне подменили жизнь. В другое русло,
Мимо другого потекла она,
И я своих не знаю берегов.
О, как я много зрелищ пропустила,
И занавес вздымался без меня
И так же падал. Сколько я друзей
Своих ни разу в жизни не встречала,
И сколько очертаний городов
Из глаз моих могли бы вызвать слезы,
А я один на свете город знаю
И ощупью его во сне найду.
И сколько я стихов не написала,
И тайный хор их бродит вкруг меня
И, может быть, еще когда-нибудь
Меня задушит…
Мне ведомы начала и концы,
И жизнь после конца, и что-то,
О чем теперь не надо вспоминать.
И женщина какая-то мое
Единственное место заняла,
Мое законнейшее имя носит,
Оставивши мне кличку, из которой
Я сделала, пожалуй, все, что можно.
Я не в свою, увы, могилу лягу.
Но иногда весенний шалый ветер,
Иль сочетанье слов в случайной книге,
Или улыбка чья-то вдруг потянут
Меня в несостоявшуюся жизнь.
В таком году произошло бы то-то,
А в этом – это: ездить, видеть, думать,
И вспоминать, и в новую любовь
Входить, как в зеркало, с тупым сознаньем
Измены и еще вчера не бывшей
Морщинкой…
…
Но если бы откуда-то взглянула
Я на свою теперешнюю жизнь,
Узнала бы я зависть наконец…
Анна Ахматова «Меня, как реку. »
Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые.
Тютчев
(из цикла «Северные элегии»)
Меня, как реку,
Суровая эпоха повернула.
Мне подменили жизнь. В другое русло,
Мимо другого потекла она,
И я своих не знаю берегов.
О, как я много зрелищ пропустила,
И занавес вздымался без меня
И так же падал. Сколько я друзей
Своих ни разу в жизни не встречала,
И сколько очертаний городов
Из глаз моих могли бы вызвать слёзы,
А я один на свете город знаю
И ощупью его во сне найду.
И сколько я стихов не написала,
И тайный хор их бродит вкруг меня
И, может быть, ещё когда-нибудь
Меня задушит.
Мне ведомы начала и концы,
И жизнь после конца, и что-то,
О чём теперь не надо вспоминать.
И женщина какая-то моё
Единственное место заняла,
Моё законнейшее имя носит,
Оставивши мне кличку, из которой
Я сделала, пожалуй, всё, что можно.
Я не в свою, увы, могилу лягу.
Но иногда весенний шалый ветер,
Иль сочетанье слов в случайной книге,
Или улыбка чья-то вдруг потянут
Меня в несостоявшуюся жизнь.
В таком году произошло бы то-то,
А в этом — это: ездить, видеть, думать,
И вспоминать, и в новую любовь
Входить, как в зеркало, с тупым сознаньем
Измены и ещё вчера не бывшей
Морщинкой.
Но если бы откуда-то взглянула
Я на свою теперешнюю жизнь,
Узнала бы я зависть наконец.
Пьяных Михаил: «Меня, как реку, суровая эпоха повернула»
«Меня, как реку, суровая эпоха повернула»
Вскоре после окончания войны, 2 сентября 1945 года, Анна Ахматова, оглядываясь на прожитое, писала в «Третьей1 Северной элегии»:
Меня, как реку,
Суровая эпоха повернула.
Мне подменили жизнь. В другое русло,
Мимо другого потекла она,
И я своих не знаю берегов.
«Мне голос был. Он звал утешно. «, в котором она сделала мужественный выбор навсегда остаться с родиной и не бежать от русской революции.
Однако начавшийся в 1917 году поворот в судьбе и творчестве Ахматовой довольно долго, до второй половины 1930-х годов, проходил медленно и незаметно, стихов она в этот промежуток писала мало, поэзии ее с 1924 по 1939 год совсем не печатали, так что складывалось впечатление, что суровая эпоха отняла у нее все творческие силы. И вдруг, да к тому же, говоря словами самой Ахматовой, «в тот час, как рушатся миры. тростник оживший зазвучал». Воскрешение души у почти что «залетейской тени» и возрождение творческих сил Ахматовой, их небывалый подъем были связаны с трагическим потрясением, пережитым во второй половине 1930-х годов и нашедшим выражение в «Реквиеме» и целом ряде стихотворений тех лет.
ИЗ ГОДА СОРОКОВОГО,
КАК С БАШНИ, НА ВСЕ ГЛЯЖУ,
С ТЕМ, С ЧЕМ ДАВНО ПРОСТИЛАСЬ,
КАК БУДТО ПЕРЕКРЕСТИЛАСЬ
И ПОД ТЕМНЫЕ СВОДЫ СХОЖУ.
С самого начала великой войны в жизни и творчестве Ахматовой возникает своего рода метаморфический процесс (Аристотель называл его перипетией, то есть переменой событий к противоположному). Применительно к творчеству Ахматовой указанного периода под перипетией следует иметь в виду не только перемену характера событий, но и перемену под их воздействием всего духовно-нравственного и эстетического, интимно-личного и историко-гражданского строя мыслей и чувств. Прежде всего речь шла о переплавке боли и страданий в силу духовного мужества, как об этом сказано в стихотворении «Клятва», написанном в самом начале войны:
Пусть боль свою в силу она переплавит.
Мы детям клянемся, клянемся могилам.
Что нас покориться никто не заставит!
В этом маленьком, но удивительно емком и весомом стихотворении лирика перерастает в эпику, личное становится общим, прошлое, преломляясь в настоящем, «глядится в грядущее» (А. Блок), женская, материнская боль переплавляется в духовно-нравственную силу, противостоящую смерти и небытию. Эта огромная жизнетворческая и жизнестойкая сила дает о себе знать и в спокойной, без «ахов» и «охов», торжественной, горделивой и величественной интонации стиха, которая становится отличительной особенностью поэзии Ахматовой военных и послевоенных лет.
Ноченька!
В звездном покрывале,
В траурных маках, с бессонной совой.
Как мы тебя укрывали
Свежей садовой землей.
Здесь материнские чувства распространяются на произведения искусства, хранящие в себе эстетические и духовно-нравственные ценности прошлого. Эти ценности заключены и в «великом русском слове», прежде всего в слове русской литературы, о котором Ахматова в стихотворении «Мужество» сказала:
Свободным и чистым тебя пронесем,
В ней звучит не только материнское горе, но и голос русского поэта, воспитанного на пушкинско-достоевских традициях всемирной отзывчивости, духовно-нравственной и эстетической. Личная беда помогла ей острее почувствовать беды других матерей, трагедии многих людей всего мира, катаклизм общеисторического размаха, ассоциирующийся с евангельскими событиями:
Магдалина билась и рыдала,
А туда, где молча мать стояла,
Так никто взглянуть и не посмел.
В «Эпилоге» поэмы трагедийные общечеловеческие образы приобретают национально-историческую конкретность. Ахматова рассказала здесь о том, как переживание трагедии сына стало для нее постижением трагедии всего народа:
Узнала я, как опадают лица,
Как клинописи жесткие страницы
Страдание выводит на щеках.
. И я молюсь не о себе одной,
А обо всех, кто там стоял со мной
Под красною ослепшею стеной.
Отсюда, от «Эпилога», художественная мысль возвращает нас к тому обобщению, которое Ахматова дала в эпиграфе к поэме, написанном уже в новые времена, в 1961 году, когда культ Сталина и сталинские репрессии впервые подверглись общественному осуждению:
Там, где мой народ, к несчастью, был.
Эти слова напоминают о давнем решении Ахматовой не искать укрытия от российских бед и бурь в чужих странах, а разделить их со своим народом.
В 1937 году автор стихотворения «Мне голос был. Он звал утешно. » на минуту, возможно, пожалела о своем решении, но только на минуту: уж очень невыносимой стала жизнь на родине. Во всяком случае, Ахматова в стихотворении «Данте», написанном 17 августа 1937 года, позавидовала автору «Божественной комедии», который, будучи изгнанным своими согражданами, так и не вернулся в родной город:
Он и после смерти не вернулся
Этот, уходя, не оглянулся.
Этому я эту песнь пою.
Факел, ночь, последнее объятье,
За порогом дикий вопль судьбы.
Я всем прощение дарую
И в Воскресение Христа
А не предавшего в уста.
Критик А. Архангельский, размышляя о трагедии сына и матери в поэме «Реквием», верно заметил: «Такт за тактом совершалось восхождение от частной завершившейся судьбы к страстям Христовым, а значит, к судьбам всего мира; путь отдельного человека смыкался с «путем всея земли»; малое мерилось мерой великого, расщепляя его, как атом, и высвобождая созидательную энергию спасения».
Глубокое переживание личной и национальной трагедии помогло Ахматовой принять близко к сердцу трагедию современного мира, прежде всего трагедию общеевропейскую, трагедию Старого Света, запечатленную ею лирически в цикле «В сороковом году»:
Когда погребают эпоху,
Надгробный псалом не звучит,
Крапиве, чертополоху
И только могильщики лихо
Работают. Дело не ждет!
И тихо, так, Господи, тихо,
Что слышно, как время идет.
Как маятник, ходит луна.
Трагически страшна планетарная тишина, в которой происходит безмолвное и тайное погребение эпохи. Трагедийно звучат в этой зловещей тишине слова о том, как эпоху, сначала зарытую в могилу, а затем каким-то невообразимо фантастическим путем всплывшую, подобно трупу на весенней реке, но уже в иные времена, не признают ее же дети и внуки, ее ближайшее потомство: «Но матери сын не узнает, и внук отвернется в тоске». И эта луна, которая ходит подобно маятнику вселенских часов, отсчитывающих время общечеловеческой трагедии. Такой же образ есть в «Повести непогашенной луны» Б. Пильняка.
Двадцать четвертую драму Шекспира
Пишет время бесстрастной рукой.
Сами участники грозного пира,
Лучше мы Гамлета, Цезаря, Лира
Эту уже мы не в силах читать!
Сны эти предсказаны стихами «Решки»:
А во сне мне казалось, что это
И отбоя от музыки нет.
Больше того, «Поэму без героя» с ее своеобразной драматургической структурой и композицией можно воспринимать не только как самостоятельное произведение, но и как три заключительных акта более обширного трагедийного действа, первыми двумя актами которого были лирико-трагическая поэма » Реквием» и цикл «В сороковом году». «Поэма без героя» в этом действе, совмещающем личную, национальную и общеевропейскую трагедию, развивает мотивы «Реквиема» и цикла «В сороковом году», преобразует их и сплетает с новыми, возникшими в «Поэме без героя», такими, как мотивы трагической памяти, трагической вины, трагического катарсиса.
О «Поэме без героя» уже написано немало литературоведческих работ, авторы которых (В. Жирмунский, А. Павловский, Е. Добин) стремятся постичь систему ее образов, особенности сюжета и композиции, ее художественный смысл, ее тайны, белые пятна и темные места. Целый ряд интересных, но не всегда бесспорных, наблюдений над поэмой содержится в книге В. Виленкина «В сто первом зеркале» (1987). Особенно интересны наблюдения и размышления автора, связанные с выявлением в поэме «второго» плана, имеющего для Ахматовой автобиографический, сокровенно-личный характер, и с анализом темы памяти как памяти трагедийной, порождающей мотивы суда совести и исторического возмездия.
«Поэмы без героя», ее духовно-нравственной и историко-бытийной проблематики традиции Блока и Маяковского. Некоторые черты этих поэтов эпохального масштаба нашли отражение в таких образах поэмы, как «Демон. с улыбкой Тамары» и дылда, который «полосатой наряжен верстой». Отсылая желающих более подробно познакомиться с творческими взаимоотношениями Ахматовой с Блоком и Маяковским к статьям «Ахматова и Маяковский» К. Чуковского, «Анна Ахматова и Александр Блок» В. Жирмунского, «Ахматова о Блоке» Д. Максимова, к книгам Л. Долгополова, П. Громова, В. Виленкина, я хочу коснуться здесь только тех аспектов, которые заставили Ахматову сделать Маяковского и Блока лицами-масками в «Поэме без героя».
По свидетельству В. Виленкина, Ахматова в начале 1960-х годов говорила: «Для моей биографии очень важна статья Чуковского «Две России». «
В послеоктябрьское время Маяковский «комнатную интимность Анны Ахматовой», как он говорил, полемически не принимал за настоящую поэзию, как полемически же отказывался порой, особенно в годы революции, признавать значимость всего интимно-личного, в том числе в своей жизни и в своей поэзии. Однако, как известно, мотивы трагедийной любви властно давали о себе знать в его творчестве. Так и ахматовская интимность, ахматовская светлая грусть, о которой он упоминает в одной из своих дооктябрьских статей («Штатская шрапнель», 1914), запали, очевидно, Маяковскому в глубину души.
В 1940 году Ахматова пишет стихотворение «Маяковский в 1913 году», опубликованное в третьем-четвертом номере журнала «Звезда» за тот же год. В нем выразительно было сказано о великой поэтической и социально-исторической роли Маяковского.
«Маяковский в 1913 году» для развития поэзии Ахматовой и об особенностях «нового периода» (с 1936 года) в ее творчестве были высказаны в 1946 году Б. Эйхенбаумом. В тезисах доклада он отмечал: «. Ощущение личной жизни как жизни национальной, исторической, как миссия избранничества.
Знал, что скоро выйдешь весел, волен
На свою великую борьбу.
И уже отзывный гул прилива
Слышался, когда ты нам читал,
С городом ты в буйный спор вступал.
Те суровые законы века и бытия, поэтическим выразителем которых Ахматова справедливо считала Маяковского, по-своему дали о себе знать и в ее судьбе и творчестве. Есть, в частности, правота в замечании В. Виленкина о том, что по своей значимости и внутренней масштабности лирическое «я» Ахматовой в «Поэме без героя» является «небывалым после Маяковского». Принципиально важным для понимания внутренней близости Ахматовой к Маяковскому является и ее собственное признание начала 1960-х годов, приводимое В. Виленкиным: «Что-то я сказал о близости ее к Маяковскому, в смысле раскрепощения непесенного стиха (известная теория). Она: «Не в этом сходство, а совсем в другом: в одиночестве, в «несчастной любви». И в самом деле, мотив «любви-невстречи» у Ахматовой и мотив неразделенной трагедийной любви у Маяковского заслуживают самого серьезного и пристального внимания и изучения. В этой связи не должно пройти незамеченным и упоминание в комментариях Ахматовой «смертного моста» Маяковского из его поэмы «Человек».
Еще более глубокими и сложными были творческие связи Ахматовой с Блоком, «Демоном. с улыбкой Тамары»:
Как парадно звенят полозья,
Это он в переполненном зале
Слал ту черную розу в бокале
Или всё это было сном?
С мертвым сердцем и с мертвым взором
В тот пробравшись проклятый дом?
И, в памяти черной пошарив, найдешь
И ночь Петербурга. И в сумраке лож
Тот запах и душный, и сладкий.
И ветер с залива. А там, между строк,
Минуя и ахи и охи,
Трагический тенор эпохи.
В первом стихотворении этого небольшого цикла Ахматова запечатлела и другой образ Блока, каким она его воспринимала в годы Великой Отечественной войны. Многие советские поэты смотрели тогда на Блока через его патриотическую лирику, увлекаясь ее русскими национальными чертами. Через эти мотивы началось и новое ахматовское восприятие Блока. Однако в эту пору для нее оказался близким не столько Блок цикла «На поле Куликовом» с его историческими ассоциациями и предчувствием «начала высоких и мятежных дней», сколько Блок «Осенней воли». В стихотворении, помеченном «Июль 1905. Рогачевское шоссе», юный, статный и свободный поэт выходит «в путь, открытый взорам», обретая приют в родных просторах. Через образ этого молодого Блока воспринимала родину и Ахматова, возвращаясь из эвакуации в Россию:
Пора забыть верблюжий этот гам
И белый дом на улице Жуковской.
К широкой осени московской.
Там всё теперь сияет, всё в росе,
И небо забирается высоко,
И помнит Рогачевское шоссе
Когда он Пушкинскому Дому,
Прощаясь, помахал рукой
И принял смертную истому
Последнее стихотворение цикла резко контрастно по отношению к первому, а второе является переходным: от молодого, жизнерадостного ощущения свободы и широты мира поэт движется к трагическому восприятию личной и общественной жизни. Композиция «Трех стихотворений», тот порядок, в каком они расположены, передает последовательность и историко-психологическую окраску трех периодов в жизни и творчестве Блока.
Стихотворения писались не в том порядке, в каком они расположены. Хронология цикла отражает в себе различные, исторически и субъективно обусловленные, внутренние состояния самой Ахматовой. Структура цикла художественно передает связь и различие двух эпох: эпохи Блока, которую захватила и Ахматова, и послеблоковской, ведомой ей и не ведомой ему.
Кого когда-то называли люди
Там, где когда-то возвышалась арка,
Где море билось, где чернел утес,
Их выпили в вине, вдохнули с пылью жаркой
И с запахом бессмертных роз.
Примечания