Лошадь как лошадь в шершеневича
В а д и м Ш е р ш е н е в и ч
Сергей Tсенин. Радуница. Стихи (распроданно).
Сельский часослов (распроданно).
Ключи Марии. Статьи (распроданно).
Голубень. Стихи. 1920.
Иммажинисты. Статьи и стихи. Есенин, Мариенгоф,
Шершеневич, Эрдман. Рисунки Якулова,
Эрдмана, Стенберга, Медунецкого и др.
Конница бурь N 1. Стихи Есенина, Ивнева, Мариенгофа
Конница бурь N 2. Стихи Есенина, Ганина, Мариенгофа
Коробейники счастья.Rусиков, Шершеневич. 1920
Александр Кусиков. Книга стихов. (печатается).
Анатолий Мариенгоф. Витрина сердца. (распроданно).
Кондитерская солнца (распродано).
Руки галстуков. Рисунки Якулова. 1920
Буян-остров. статьи (печатается).
Стихами чванствую (печатается)
Вадим Шершеневич. Зеленая улица. Статьи (распродано)
Вечный жид (распродано)
2*215. листы иммажинистов (печатается)
Лошадь как лошадь. 1920.
Кооперативы веселья. Поэмы (печатается)
Николай Эрдман. Книга стихов (готовится)
Вильдак и Дюмель. Теория свободного стиха. Перевод
Закат запыхался. загнанная лиса. Луна выплывала воблою вяленной. А у подъезда стоял рысак. Лошадь как лошадь. две белых подпалины.
И ноги уткнуты в стаканы копыт. Губкою впитывало воздух ухо. Вдруг стали глаза по-человечьи глупы И на землю заплюхало глухо.
И чу! воробьев канители полет Чириканьем в воздухе машется. И клювами роют теплый помет, Чтоб зернышки выбрать из кашицы.
Эй, люди! двуногие воробьи, Что несутся с чириканьем, с плачами, Чтоб порыться в моих строках о любви. Как глядеть мне на вас по иначему?!
Я стою у подъезда придущих веков, Седока жду с отчаяньем нищего И трубою свой хвост задираю легко, Чтоб покорно слетались на пищу вы!
Другим надо славы, серебрянных ложечек, Другим стоит много слез, А мне бы только любви немножечко Да десятка два папирос.
А мне бы только любви вот столечко
Без истерик, без клятв, без тревог.
Чтоб мог как-то просто какую-то олечку
И вот за душою почти несуразною
Широколинейно и как-то в упор,
Май идет краснощекий, превесело празднуя
Мое имя попробуйте, в библию всуньте-ка.
Жил, мол, эдакий комик святой,
И всю жизнь проискал он любви бы полфунтика,
Называя любовью покой. И смешной, кто у данте влюбленность наследовал, Весь грустящий от пят до ушей, У веселых девченок по ночам исповедовал Свое тело за восемь рублей.
На висках у него вместо жилок по лилии,
Был последним в уже вымиравшей фамилии
Агасферов единой любви. Но пока я не умер, простудясь у окошечка, Все смотря: не пройдет ли по арбату христос, Мне бы только любви немножечко Да десятка два папирос.
Принцип краткого политематизма
За окошком воробьиной канителью веселой Сорваны лохмотья последних снегов. За сокольниками побежали шалые села Уткнуться околицей в кольца ручьев.
И зеленою меткой Трава на грязном платке полей. Но по-прежнему хохлятся желтой наседкой Огни напыжившихся фонарей.
Слеза стекла серебрянной улиткой, За нею слизь до губ от глаз. А злобь вдевает черную нитку В иголку твоих колючих фраз.
Я слишком стал близок. я шопотом лезу Втискиваясь в нужду быть немного одной, Нежные слова горячее железа Прожигают покой.
Шершеневич Вадим Габриэлевич — поэт, переводчик. Поэзия Шершеневича внесла огромный вклад в продвижение новых литературных теорий и идей, формирования Серебряного века отечественной литературы. Вместе с С. Есениным, А. Мариенгофом и Р. Ивневым Шершеневич cформировал в России теорию имажинизма (от французского image – образ).
Третья книга лирики
Закат запыхался. Загнанная лиса.
Луна выплывала воблою вяленой.
А у подъезда стоял рысак.
Лошадь как лошадь. Две белых подпалины.
И ноги уткнуты в стаканы копыт.
Губкою впитывало воздух ухо.
Вдруг стали глаза по-человечьи глупы
И на землю заплюхало глухо.
И чу! Воробьев канители полет
Чириканьем в воздухе машется.
И клювами роют теплый помет,
Чтоб зернышки выбрать из кашицы.
И старый угрюмо учил молодежь:
-Эх! Пошла нынче пища не та еще!
А рысак равнодушно глядел на галдеж,
Над кругляшками вырастающий.
Эй, люди! Двуногие воробьи,
Что несутся с чириканьем, с плачами,
Чтоб порыться в моих строках о любви.
Как глядеть мне на вас по-иначему?!
Я стою у подъезда придущих веков,
Седока жду с отчаяньем нищего
И трубою свой хвост задираю легко,
Чтоб покорно слетались на пищу вы!
Другим надо славы, серебряных ложечек,
Другим стоит много слез,—
А мне бы только любви немножечко,
Да десятка два папирос.
А мне бы только любви вот столечко,
Без истерик, без клятв, без тревог,
Чтоб мог как-то просто какую-то Олечку
Обсосать с головы до ног.
И, право, не надо злополучных бессмертий,
Блестяще разрешаю мировой вопрос,—
Если верю во что — в шерстяные материи,
Если знаю — не больше, чем знал и Христос.
И вот за душою, почти несуразною
Широколинейно и как-то в упор,
Май идет краснощекий, превесело празднуя
Воробьиною сплетней распертый простор.
Коль о чем я молюсь, так чтоб скромно мне в дым уйти,
Не оставить сирот — ни стихов, ни детей;
А умру — мое тело плечистое вымойте
В сладкой воде фельетонных статей.
Мое имя попробуйте, в библию всуньте-ка.
Жил, мол, эдакий комик святой,
И всю жизнь проискал он любви бы полфунтика,
Называя любовью покой.
И смешной, кто у Данта влюбленность наследовал,
Весь грустящий от пят до ушей,
У веселых девчонок по ночам исповедовал
Свое тело за восемь рублей.
Но пока я не умер, простудясь у окошечка,
Все смотря: не пройдет ли по Арбату Христос,—
Мне бы только любви немножечко
Да десятка два папирос.
ПРИНЦИП КРАТКОГО ПОЛИТЕМАТИЗМА
За окошком воробьиной канителью веселой
Сорваны лохмотья последних снегов.
За сокольниками побежали шалые села
Уткнуться околицей в кольца ручьев.
И зеленою меткой
Трава на грязном платке полей.
Но по-прежнему хохлятся желтой наседкой
Огни напыжившихся фонарей.
Слеза стекла серебрянной улиткой,
За нею слизь до губ от глаз.
А злобь вдевает черную нитку
В иголку твоих колючих фраз.
Я слишком стал близок. Я шепотом лезу
Втискиваясь в нужду быть немного одной,
Нежные слова горячее железа
Прожигают покой.
И если отыщешь, чтоб одной быть, узнаешь,
Что куда даже воздуху доступа нет,
Жизнь проберется надоедно такая ж,
В которой замучил тебя поэт.
Но крепкие руки моих добрых стихов
За фалды жизни меня хватали. и что же?
И вновь на Голгофу мучительных слов
Уводили меня под смешки молодежи.
И опять как Христа измотавшийся взгляд,
Мое сердце пытливое жаждет, икая.
И у тачки событий, и рифмой звенят
Капли крови на камни из сердца стекая.
Дорогая! Я не истин напевов хочу! Не стихов,
Прозвучавших в веках слаще славы и лести!
Только жизни! Беспечий! Густых зрачков!
Да любви! И ее сумашествий!
Веселиться, скучать и грустить, как кругом
Миллионы счастливых, набелсветных и многих!
Удивляться всему, как мальчишка, впервой увидавший тайком
До колен приоткрытые женские ноги!
И ребячески верить в расплату за сладкие язвы грехов,
И не слышать пророчества в грохоте рвущейся крыши.
И от чистого сердца на зов
Чьих-то чужих стихов
Закричать, словно Бульба: «Остап мой! Я слышу!»
ПРИНЦИП ЗВУКА МИНУС ОБРАЗ
Представляю глаза только начинающих приобщаться к грамоте земледельцев,
когда они прочли пару-тройку строк Шершеневича,
им видимо почудилось, что они какой-то неправильный русский язык выучили))
Татьяна Владимировна Вентцель в 1919-1922 гг, будучи девицей, посещала магазин имажинистов и приобретала сборники стихов Есенина, Шершеневича, Мариенгофа, Ройзмана и Кусикова. Поэты дарили ей автографы, приглашали на выступление. Этот автограф из семейного архива.
В рукавицу извозчика серебряную каплю пролил,
Взлифтился, отпер дверь легко.
В потерянной комнате пахло молью
И полночь скакала в черном трико.
Сквозь глаза пьяной комнаты, игрив и юродив
Втягивался нервный лунный тик,
И Вы, разбухшая, пухлая, разрыхленная,
Обнимали мой вариант костяной.
Я руками взял Ваше сердце выхоленное,
Исцарапал его ревностью стальной.
И, вместе с двойником, фейерверя тосты,
Вашу любовь до утра грызли мы
Досыта, досыта, досыта
Запивая шипучею мыслью.
И тяжелою массою бухнулся вниз.
* * *
Из-за глухонемоты серых портьер, це-
пляясь за кресла кабинета,
Вы появились и свое сердце
Положили в бронзовые руки поэта.
Разделись, и только в брюнетной голове чер-
епашилась гребенка и желтела.
Вы завернулись в прозрачный вечер.
Как будто тюлем в июле
Завернули
Тело.
Я метался, как на пожаре огонь, ше-
пча: Пощадите, не надо, не надо!
А Вы становились всё тише и тоньше,
И продолжалась сумасшедшая бравада.
И в страсти и в злости кости и кисти на
части ломались, трещали, сгибались,
И вдруг стало ясно, что истина —
Это Вы, а Вы улыбались.
Я умолял Вас: «Моя? Моя!», вол-
нуясь и бегая по кабинету.
А сладострастный и угрюмый Дьявол
Расставлял восклицательные скелеты.
* * *
Вы вчера мне вставили луну в петлицу,
Оборвав предварительно пару увядших лучей,
И несколько лунных ресниц у
Меня зажелтело на плече.
Мысли спрыгнули с мозговых блокнотов.
Кокетничая со страстью, плыву к
Радости, и душа, прорвавшись на верхних нотах
Плеснула в завтра серный звук.
Время прокашляло искренно и хрипло.
Кривляясь, кричала и, крича, с
Отчаяньем чувственность к сердцу прилипла
И, точно пробка, из вечности выскочил час.
Восторг мернобулькавший жадно выпит.
Кутаю душу в меховое пальто.
Как-то пристально бросились Вы под
Пневматические груди авто.
* * *
Полсумрак вздрагивал. Фонари световыми топорами
Разрубали городскую тьму на улицы гулкие.
Как щепки, под неслышными ударами
Отлетали маленькие переулки.
* * *
Громоздились друг на друга стоэтажные вымыслы.
Город пролил крики, визги, гульные брызги.
Вздыбились моторы и душу вынесли
Пьяную от шума, как от стакана виски.
Улицы декольтированные в снежном балете.
Забеременели огнями животы витрин,
А у меня из ушей выползают дети,
И с крыш слетают ноги балерин.
Все прошлое возвращается на бумеранге,
Дни в шеренге делают на караул; ки-
вая спиной, надеваю мешковатый комод на ноги
И шепотом бегаю в причесывающемся переулке.
Мне тоже хочется надеть необъятное
Пенсне, что на вывеске через улицу тянет вздрог,
Оскалить свой пронзительный взгляд, но я
Флегматично кушаю снежный зевок.
А рекламные пошлости кажут сторожие
С этажей и пассажей, вдруг обезволясь;
Я кричу исключительно, и капают прохожие
Из подъездов на тротуарную скользь.
Так пойдемте же тыкать расплюснутые морды
В шатучую манну и в завтрашнее «нельзя»,
И сыпать глаза за декольте циничного города,
Шальными руками по юбкам железным скользя!
* * *
Я не буду Вас компрометировать дешевыми
объедками цветочными,
А из уличных тротуаров сошью Вам платье,
Перетяну Вашу талью мостами прочными,
А эгретом будет труба на железном накате.
Электричеством вытку Вашу походку и улыбки,
Вверну в Ваши слова лампы в сто двадцать свеч,
А в глазах пусть заплещутся золотые рыбки,
И рекламы скользнут с провалившихся плеч.
А город в зимнем белом трико захохочет
И бросит вам в спину куски ресторанных меню,
И во рту моем закопошатся ломти непрожеванной
ночи,
И я каракатицей по вашим губам просеменю.
А вы, нанизывая витрины на пальцы,
Обнаглевших трамваев двухэтажные звонки
Перецелуете, глядя, как валятся, валятся, валятся
Искренние минуты в наксероформленные зрачки.
И когда я, обезумевший, начну прижиматься
К горящим грудям бульварных особняков,
Когда мертвое время с косым глазом китайца
А бравурный, бульварный, душный туш!
Так спрячьте ж запеленутые сердца в гардеробы,
Пронафталиньте Ваше хихиканье и увядший стон,
А я Вам брошу с крыш небоскреба
Ваши зашнурованные привычки, как пару дохлых
ворон.
* * *
Болтливые моторы пробормотали быстро и на
Опущенную челюсть трамвая, прогрохотавшую
по глянцу торца,
Попался шум несуразный, однобокий, неуклюже
выстроенный,
И вечер взглянул хитрее, чем глаз мертвеца.
Раскрывались, как раны, рамы и двери электро, и
Оттуда сочились гнойные массы изабелловых дам;
Разогревали душу газетными сенсациями некоторые,
А другие спрягали любовь по всем падежам и родам.
А когда город начал крениться набок и
Побежал по крышам обваливающихся домов,
Когда фонари сервировали газовые яблоки
Над компотом прокисших зевот и слов,
Вы возникли, проливая из сердца иод.
Бормоча, что становитесь хуже,
Что даже луже
Взглянуть в глаза не смеете.
А когда мимо Вас сквозь литые литавры шума
Тэф-Тэф прорывается, в своем животе стеклянном
протаскивая
Бифштекс в модном платье, гарнированный сплетнями,
Вы, ласковая,
Глазами несовершеннолетними
Глядите, как тени пробуют улечься угрюмо
Под скамейки, на чердаки, за заборы,
Испуганные кивком лунного семафора.
Не завидуйте легкому пару,
Над улицей и над полем вздыбившемуся тайком!
Не смотрите, как над зеленым глазом бульвара
Брови тополей изогнулись торчком.
Им скучно, варварски скучно, они при смерти,
Как и пихты, впихнутые в воздух, измятый жарой.
На подстаканнике зубов усмешкой высмейте
Бесковную боль опухоли вечеровой.
А здесь, где по-земному земно,
Вдоль тротуаров треплется скок-скок
Прыткой улиткой, нелепо, свирепо
Поток,
Стекающий из потных бань, с задворков, с неба
По слепым кишкам водостоков вбок.
И все стремится обязательно вниз,
Таща корки милосердия и щепы построек;
Бухнет, пухнет, неловок и боек,
Поток, забывший крыши и карниз.
Не грустнейте, что становитесь хуже,
Ввинчивайте улыбку в глаза лужи.
Всякий поток, льющийся вдоль городских желобков,
Над собой, как знамя, несет запах заразного барака;
И должен по наклону в конце концов
Непременно упасть в клоаку.
* * *
Толпа гудела, как трамвайная проволока,
И небо вогнуто, как абажур.
Луна просвечивала сквозь облако,
Как женская ножка сквозь модный ажур.
И в заплеванном сквере среди фейерверка
И толпа хихикала, в смехе разменивая
И когда хотела женщина доверчивая
* * *
Благовест кувыркнулся басовыми гроздьями;
Будто лунатики, побрели звуки тоненькие.
Небо старое, обрюзгшее, с проседью,
Угрюмо глядело на земные хроники.
Вы меня испугали взглядом растрепанным,
Говорившим: маски и Пасха.
Укушенный взором неистово-злобным,
Я душу вытер от радости насухо.
Ветер взметал с неосторожной улицы
Пыль, как пудру с лица кокотки.
Довольно! Не буду, не хочу прогуливаться!
Тоска подбирается осторожнее жулика.
С небоскребов свисают отсыревшие бородки.
Звуки переполненные падают навзничь, но я
Испуганно держусь за юбку судьбы.
Авто прорывают секунды праздничные,
Трамваи дико встают на дыбы.
Шершеневич Вадим Габриэлевич
25 января 1893 года – 18 мая 1942 года
Жизнь! Милая! Старушка! Владетельница покосов,
где коса смерти мелькает ночи и дни.
Жизнь! Ты всюду расставила знаки вопросов,
на которых вешаются друзья мои.
ЛитЛайф
Жанры
Авторы
Книги
Серии
Форум
Шершеневич Вадим Габриэлевич
Книга «Лошадь как лошадь»
Оглавление
Читать
Помогите нам сделать Литлайф лучше
В а д и м Ш е р ш е н е в и ч
Сергей Tсенин. Радуница. Стихи (распроданно).
Сельский часослов (распроданно).
Ключи Марии. Статьи (распроданно).
Голубень. Стихи. 1920.
Иммажинисты. Статьи и стихи. Есенин, Мариенгоф,
Шершеневич, Эрдман. Рисунки Якулова,
Эрдмана, Стенберга, Медунецкого и др.
Конница бурь N 1. Стихи Есенина, Ивнева, Мариенгофа
Конница бурь N 2. Стихи Есенина, Ганина, Мариенгофа
Коробейники счастья.Rусиков, Шершеневич. 1920
Александр Кусиков. Книга стихов. (печатается).
Анатолий Мариенгоф. Витрина сердца. (распроданно).
Кондитерская солнца (распродано).
Руки галстуков. Рисунки Якулова. 1920
Буян-остров. статьи (печатается).
Стихами чванствую (печатается)
Вадим Шершеневич. Зеленая улица. Статьи (распродано)
Вечный жид (распродано)
2*215. листы иммажинистов (печатается)
Лошадь как лошадь. 1920.
Кооперативы веселья. Поэмы (печатается)
Николай Эрдман. Книга стихов (готовится)
Вильдак и Дюмель. Теория свободного стиха. Перевод
Закат запыхался. загнанная лиса. Луна выплывала воблою вяленной. А у подъезда стоял рысак. Лошадь как лошадь. две белых подпалины.
И ноги уткнуты в стаканы копыт. Губкою впитывало воздух ухо. Вдруг стали глаза по-человечьи глупы И на землю заплюхало глухо.
И чу! воробьев канители полет Чириканьем в воздухе машется. И клювами роют теплый помет, Чтоб зернышки выбрать из кашицы.
Эй, люди! двуногие воробьи, Что несутся с чириканьем, с плачами, Чтоб порыться в моих строках о любви. Как глядеть мне на вас по иначему?!
Я стою у подъезда придущих веков, Седока жду с отчаяньем нищего И трубою свой хвост задираю легко, Чтоб покорно слетались на пищу вы!
Другим надо славы, серебрянных ложечек, Другим стоит много слез, А мне бы только любви немножечко Да десятка два папирос.
А мне бы только любви вот столечко
Без истерик, без клятв, без тревог.
Чтоб мог как-то просто какую-то олечку
И вот за душою почти несуразною
Широколинейно и как-то в упор,
Май идет краснощекий, превесело празднуя
Мое имя попробуйте, в библию всуньте-ка.
Жил, мол, эдакий комик святой,
И всю жизнь проискал он любви бы полфунтика,
Называя любовью покой. И смешной, кто у данте влюбленность наследовал, Весь грустящий от пят до ушей, У веселых девченок по ночам исповедовал Свое тело за восемь рублей.
На висках у него вместо жилок по лилии,
Был последним в уже вымиравшей фамилии
Агасферов единой любви. Но пока я не умер, простудясь у окошечка, Все смотря: не пройдет ли по арбату христос, Мне бы только любви немножечко Да десятка два папирос.
Принцип краткого политематизма
За окошком воробьиной канителью веселой Сорваны лохмотья последних снегов. За сокольниками побежали шалые села Уткнуться околицей в кольца ручьев.
Лошадь как лошадь в шершеневича
В а д и м Ш е р ш е н е в и ч
Сергей Tсенин. Радуница. Стихи (распроданно).
Сельский часослов (распроданно).
Ключи Марии. Статьи (распроданно).
Голубень. Стихи. 1920.
Иммажинисты. Статьи и стихи. Есенин, Мариенгоф,
Шершеневич, Эрдман. Рисунки Якулова,
Эрдмана, Стенберга, Медунецкого и др.
Конница бурь N 1. Стихи Есенина, Ивнева, Мариенгофа
Конница бурь N 2. Стихи Есенина, Ганина, Мариенгофа
Коробейники счастья.Rусиков, Шершеневич. 1920
Александр Кусиков. Книга стихов. (печатается).
Анатолий Мариенгоф. Витрина сердца. (распроданно).
Кондитерская солнца (распродано).
Руки галстуков. Рисунки Якулова. 1920
Буян-остров. статьи (печатается).
Стихами чванствую (печатается)
Вадим Шершеневич. Зеленая улица. Статьи (распродано)
Вечный жид (распродано)
2*215. листы иммажинистов (печатается)
Лошадь как лошадь. 1920.
Кооперативы веселья. Поэмы (печатается)
Николай Эрдман. Книга стихов (готовится)
Вильдак и Дюмель. Теория свободного стиха. Перевод
Закат запыхался. загнанная лиса. Луна выплывала воблою вяленной. А у подъезда стоял рысак. Лошадь как лошадь. две белых подпалины.
И ноги уткнуты в стаканы копыт. Губкою впитывало воздух ухо. Вдруг стали глаза по-человечьи глупы И на землю заплюхало глухо.
И чу! воробьев канители полет Чириканьем в воздухе машется. И клювами роют теплый помет, Чтоб зернышки выбрать из кашицы.
Эй, люди! двуногие воробьи, Что несутся с чириканьем, с плачами, Чтоб порыться в моих строках о любви. Как глядеть мне на вас по иначему?!
Я стою у подъезда придущих веков, Седока жду с отчаяньем нищего И трубою свой хвост задираю легко, Чтоб покорно слетались на пищу вы!
Другим надо славы, серебрянных ложечек, Другим стоит много слез, А мне бы только любви немножечко Да десятка два папирос.
А мне бы только любви вот столечко
Без истерик, без клятв, без тревог.
Чтоб мог как-то просто какую-то олечку
И вот за душою почти несуразною
Широколинейно и как-то в упор,
Май идет краснощекий, превесело празднуя
Мое имя попробуйте, в библию всуньте-ка.
Жил, мол, эдакий комик святой,
И всю жизнь проискал он любви бы полфунтика,
Называя любовью покой. И смешной, кто у данте влюбленность наследовал, Весь грустящий от пят до ушей, У веселых девченок по ночам исповедовал Свое тело за восемь рублей.
На висках у него вместо жилок по лилии,
Был последним в уже вымиравшей фамилии
Агасферов единой любви. Но пока я не умер, простудясь у окошечка, Все смотря: не пройдет ли по арбату христос, Мне бы только любви немножечко Да десятка два папирос.
Принцип краткого политематизма
За окошком воробьиной канителью веселой Сорваны лохмотья последних снегов. За сокольниками побежали шалые села Уткнуться околицей в кольца ручьев.