Как вы понимаете термин манкуртизм
манкуртизм
Смотреть что такое «манкуртизм» в других словарях:
манкуртизм — сущ., кол во синонимов: 1 • забвение исторического прошлого (1) Словарь синонимов ASIS. В.Н. Тришин. 2013 … Словарь синонимов
Манкуртизм — Манкурт термин из романа Чингиза Айтматова «И дольше века длится день» («Буранный полустанок»), повествующего о том, как человека превращают в бездушное рабское создание, полностью подчинённое хозяину и не помнящее ничего из предыдущей жизни.… … Википедия
манкуртизм — у, ч. Забування минулого, відмова від національних традицій, втрата моральних орієнтирів, цінностей … Український тлумачний словник
манкуртизм — а; м. Публиц. Забвение исторических, преемственных связей, утрата нравственных ориентиров … Энциклопедический словарь
манкуртизм — а; м.; публиц. Забвение исторических, преемственных связей, утрата нравственных ориентиров … Словарь многих выражений
манкуртизм — іменник чоловічого роду … Орфографічний словник української мови
забвение исторического прошлого — сущ., кол во синонимов: 1 • манкуртизм (1) Словарь синонимов ASIS. В.Н. Тришин. 2013 … Словарь синонимов
Русофобия — отрицательное отношение к русскому народу, русской культуре, русским проблемам, неприятие их, негативное восприятие всего, что связано с их существованием или возрождением. Это – видение в русских людях и их культуре только плохого, сознательное… … Основы духовной культуры (энциклопедический словарь педагога)
Манкуртизм как альтернатива – кто виноват и что делать?
Понятие «манкурт» появилось в современной лексике благодаря выдающемуся киргизскому писателю Чингизу Айтматову, который буквально заново открыл это явление в его глубочайшем философском смысле и ввел в художественный и научный оборот.
Исмагил Шангареев
В своей книге «И дольше века длится день» Чингиз Айтматов писал:
«Предание гласило, что жуаньжуаны, захватившие Сары-Озеки в прошлые века, уничтожали память пленных страшной пыткой: надеванием на голову шири — куска сыромятной верблюжьей кожи. Высыхая под солнцем, шири стискивал голову раба подобно стальному обручу, и несчастный лишался рассудка, становился манкуртом. Манкурт не знал, кто он, откуда, не помнил отца и матери — словом, не осознавал себя человеком».
На моем рабочем столе письмо писателей Татарстана к Владимиру Путину о том, что «исключение татарского языка как обязательного предмета из школьной программы будет свидетельствовать о его второстепенности, ненужности» и как следствие повлечет за собой «пренебрежительное отношение к нему как инертных носителей языка, так и представителей других народов». Я специально сжал его смысл до одной фразы, потому что именно в ней говорится о последствиях того, к чему могут быть привести «благие намерения» по улучшению языковой ситуации в Татарстане.
«ЭФФЕКТ БАБОЧКИ»
Если серьезно говорить о причинах, то они восходят к благим намерениям тех, кто полагает, что «эффект бабочки» — это нечто из области фантастики. История, когда татарские филологи «наступили на бабочку», всходит к концу 90-х годов. Тогда среди статей, посвященных переходу татарского языка с кириллицы на латиницу, промелькнула статья советника президента Академии наук Республики Татарстан «Господин Кириенко показывает нам язык».
Это были нелегкие годы для Сергея Кириенко. Годы взлетов и падений. Достаточно сказать, что с апреля по август 1998 года Сергей Кириенко — председатель правительства Российской Федерации, который взял на себя всю ответственность за последствия ельцинских реформ. Думаю, что идея о переходе татарского языка на латиницу запомнилась Кириенко своей крайней деструктивностью.
Спустя почти 20 лет, 5 октября 2016 года, Сергей Кириенко был назначен заместителем главы администрации президента, и предметом его политической деятельности стали вопросы внутренней политики страны. И вот тут сработал «эффект бабочки», когда вдумчивый и осторожный политик вспомнил о рисках сепаратизма, которые проявились в Татарстане в конце 90-х годов
В итоге: 1) договор о разграничении полномочий между Россией и Татарстаном приказал долго жить, что стало первым неприятным сюрпризом для тех, кто понимал, что на сегодня Татарстан — реальная точка роста во всех сферах экономики Российской Федерации; 2) линейная интерпретация слов Путина о необходимости добровольного изучения национальных языков.
КТО ВИНОВАТ?
Давайте взглянем на ситуацию с точки зрения Сергея Кириенко. Конец 90-х годов. Страну лихорадит. Экономика переживает критический спад. Кириенко отчетливо понимает, что в полуразворованной стране нарастают центробежные тенденции. И в этот момент в Татарстане поднимается вопрос о восстановлении татарского алфавита на основе латинской графики. Политические последствия такого шага молодой реформатор хорошо понимает и, естественно, выступает против.
Инициаторы перехода на латиницу признавали, что их проект вызвал много негативных выступлений и откликов, отмечая при этом, что сколько-нибудь внятных аргументов против этого решения было высказано три: значительные финансовые затраты, привычность кириллицы и недовольство диаспорально проживающих за пределами республики татарами.
Я понимаю так, что есть национализм — продуктивный и нравственный, когда душа болит за свой народ, когда есть осознанное стремление принести реальную пользу своему народу. И есть национализм контрпродуктивный и глубоко безнравственный, когда решаются задачи, заведомо обрекающие нацию на противостояние, которое может привести ее к гуманитарной катастрофе.
Мне представляется, что Сергей Кириенко подошел к формированию внутренней политики с позиций своего опыта, оценивая ситуацию с преподаванием татарского языка в свете «сепаратистских» настроений в конце 90-х.
Я не берусь утверждать, что мой анализ того, кто виноват в сложившейся сегодня ситуации с татарским языком, да и договором о разграничении полномочий между Российской Федерацией и Татарстаном, отражает все аспекты проблемы. Скорее этот анализ нужен, чтобы понять всю сложность межнациональных отношений, важность человеческого фактора во всем, что происходит сегодня во внутренней политике в России.
«РУС ТҮГЕЛМЕН, ЛӘКИН РОССИЯН МИН…»
Башкирский поэт Мустай Карим писал:
Не русский я, но россиянин.
В этих простых словах заложен глубинный смысл объективной реальности, того, что существует как историческая данность, малейшее изменение которой вызывает флуктуации, несущие в себе катастрофические последствия. Запустив эффект бабочки в прошлом, мы неизбежно столкнемся с проблемами в настоящем. Проблемами, которых не должно было быть.
Я, Исмагил Шангареев, как татарин, как сын своего народа, полностью разделяю душевный порыв выдающегося аварского поэта Расула Гамзатова:
И если мой родной язык исчезнет,
То я готов сегодня умереть.
Но при этом никогда не забываю, что я всей душой, всем сердцем предан России — стране, верным солдатом которой я всегда был и остаюсь сегодня, живя и работая в Объединенных Арабских Эмиратах. Есть ли противоречие в строчках Мустая Карима и Гамзатова? Нет, так как они отражают две грани вопроса о том, как надо строить языковую политику, в равной степени отдавая должное русскому языку межнационального общения и национальному языку как каркасу, на котором держатся смыслы жизни каждого, даже самого малочисленного народа.
ЧТО ДЕЛАТЬ?
Извечный российский вопрос «Что делать?». Не сомневаюсь, что сегодня найдется немало журналистов, которые попытаются в той или иной степени ответить, что делать с языковым вопросом в Татарстане. В силу жизненных обстоятельств мне дано посмотреть на эту проблему как бы издалека, находясь в одной из самых прогрессивных стран Ближнего Востока — Объединенных Арабских Эмиратах. Скажу сразу: Эмираты — страна, где языковая политика предусматривает для своих граждан обязательное знание двух языков — арабского (государственного) и английского (языка межнационального общения). Языковой проблемы нет, потому что есть прямая экономическая заинтересованность — знать оба языка. Более того, знание третьего, четвертого, пятого языка и т. д. тоже дает весьма существенные экономические преференции.
При этом изучение языка абсолютно добровольно: хочешь успешно развиваться — учи языки, хочешь прозябать — не учи. Это не значит, что в ОАЭ нет проблем. Есть, как и везде, но они решаются оперативно и без истерики. Как писал эмир Дубая, премьер-министр и вице-президент Объединённых Арабских Эмиратов Мохаммед ибн Рашид аль Мактум: «Разве поток воды останавливается, столкнувшись с камнем? Разумеется, нет. Он поворачивает вправо или влево и продолжает свой путь. Подобным образом положительно настроенный человек уверен в том, что нет таких трудностей, которые помешают ему достичь цели».
Важно отметить, что подобный подход просматривается в действиях президента Татарстана Минниханова, который в условиях нарастающей истерии в СМИ по поводу национального языка продолжает взвешенную политику «обтекания камня», поиска нелинейных решений. Если сравнивать происходящее с шахматной партией, то Минниханнов, давая своему оппоненту тактическое преимущество, пытается мыслить и действовать стратегически. Не упереться «в камень лбом», как требуют от него возмущенные действиями федерального центра защитники татарского языка, а решить задачу, «обтекая камень». Первое – это признание отсутствие современных эффективных методик преподавания татарского языка в школах. Это, кстати, касается не только учителей и работников министерства образования, но и той самой творческой интеллигенции, которая несет прямую ответственность за отсутствие мало-мальски приемлемой концепции развития билингвизма в Татарстане.
В чем смысл такой стратегии? На мой взгляд, президент Татарстана понимает, что нужен прорыв там, где федеральный центр бессилен в своих запретительных инициативах. Прорыв в создании обучающих систем, при которых изучение татарского языка станет осознанной потребностью, частью общеобразовательного процесса, который открывает перспективы успешности перед теми, кто его изучает. Это большая работа и для специалистов, и для президента, так как именно власть должна найти механизмы привлекательности билингвизма, его экономической целесообразности. Кстати, говоря о билингвизме, я имею ввиду лишь первую ступень решения вопроса, поскольку строить сегодня адекватную времени систему образования без английского языка по меньшей мере бессмысленно.
КАК ДЕЛАТЬ?
Всегда нужна точка опоры. Думаю, для создания мостов, разрушенных в конце 90-х годов сторонниками латиницы, необходимо обратиться к фундаментальным исследованиям выдающегося казахского поэта Олжаса Сулейменова. В книге «Аз и Я» он писал: «Показания языка неожиданны. Он свидетельствует, что с дохристианских времен славяне мирно общались с тюрками. Вместе пасли скот и пахали землю, ткали ковры, шили одежду, торговали друг с другом, воевали против общих врагов, писали одними буквами, пели и играли на одних инструментах. Верили в одно. Только во времена мира и дружбы могли войти в славянские языки такие слова тюркские, как «пшено» («пшеница», «сено»), «ткань», «письмо», «бумага», «буква», «карандаш», «слово», «язык», «уют», «явь», «сон», «друг», «товарищ». Кроме того, целый ряд обозначений наиболее общих понятий военного дела получен от древнетюркских языков — такие как «воин», «боярин», «полк», «труд», (в значении «война»), «охота», «облава», «чугун», «железо», «булат», «алебарда», «топор», «молот», «сулица», «рать», «хоругвь», «сабля», «кметь», «колчан», «тьма» (10-тысячное войско), «ура», «айда»! Они уже не выделяются из словаря, эти обкатанные в веках невидимые тюркизмы». Почему надо начинать с этого? И русские, и татары должны с первого класса усвоить смыслы единства тюрко-славянского этноса, принять это как историческую данность. Тогда границы «мы — они» окажутся размытыми, позволят начинать диалог практически на одном языке — языке «Слова о полку Игореве».
«В среде, насыщенной поэзией тюркской речи, — писал Сулейменов, — мне кажется, и творил неизвестный автор «Слова о полку Игореве», произведения, посвященного одному из нерядовых эпизодов славяно-тюркской истории. Он, сын своего времени и сословия, свободно и естественно употреблял в тексте не только невидимые уже тюркизмы, но и живые тюркские термины и лексические формулы, не боясь быть непонятым своим читателем. Он рассчитывал на двуязычного читателя XII века».
Создание билингвистических программ на основе словаря невидимых для русского восприятия тюркизмов могло бы стать основой стратегии преподавания татарского языка в школах, внести историзм в весь процесс образования. Сулейменов отмечал: «Методологической ошибкой этимологов я считаю попытку рассматривать историю слова вне его исторического контекста, в отрыве от семантического гнезда».
Историческая память — самый верный ориентир движения в будущее, и, вооружившись достижениями фундаментальной науки, отбросив политизацию проблемы языка, мы должны не допустить торжества манкуртизма, сохранить татарский язык для будущих поколений как уникальное явление культуры, не только тюркских, но и славянских народов.
Исмагил Шангареев – публицист и общественный деятель.
Мнение автора может не совпадать с позицией редакции
Манкуртизм как метафора эпохи
Манкуртизм как метафора эпохи
(К 80-летию Абиша Кекильбаева)
«. Пятеро джигитов, закатав рукава, свалили белого верблюжонка и, не дав издать стона, разделались с ним. Теперь наступил черед пленных. Их выволокли на середину круга. Каждого схватили под руки два туркмена. Подошли еще шестеро с обнаженными кинжалами.
. Пленники сидели согнувшись, на корточках. Джигиты, схватив за уши, прижали их головы к земле. На зажатые меж колен головы потекла из кумганов холодная вода. Жесткие чужие пальцы терли, растирали мокрые волосы, виски, затылки. Тишину нарушал равномерный, леденящий сердце звук: жик-жик, жик-жик. Шесть кинжалов методично шуршали о голенище сапог. Когда этот звук оборвался, на смену ему пришел сухой треск. Не успев опомниться, пленные голыми затылками почувствовали палящую силу солнца. Космы черных волос валялись в пыли.
Джигиты с кинжалами были не палачами, а всего лишь цирюльниками. Пленные застыли на коленях, с каждой секундой все сильнее изнемогая от беспощадно сжигающих лучей. Но не все туркмены были поглощены созерцанием голых затылков. Некоторые из них деловито кромсают шкуру верблюжонка. Закончив, они передали куски двум почтенным старикам, сидевшим на отшибе. Старики опустили куски в деревянную посудину и принялись усердно мять.
Старики закончили священнодействовать над шкурой белого верблюжонка. Куски ее передали мужчинам, стоящим с засученными рукавами возле шестерых пленников. Теплые влажные куски шкуры легли на бритые головы. Юноши не могли взять в толк, зачем это делают. Перебирая пальцами, мужчины разгладили края шкурок, как обручем схватили их сыромятными ремнями. Головы юношей будто налились свинцом, в висках тупо заныло.
Пленников посадили на плоскогорбых верблюдов. Всадники сели на своих лошадей. Кавалькада, окутавшись пылью, растянулась по равнине.
Томимые жестоким любопытством, всадники сбились вокруг пленных. Те уже ничего не видели. Пот разъедал ссадины. Не оставалось на теле места, которое не кричало бы от боли. Солнце сушило влажные шкурки. Сокращаясь, они стягивали череп. Казалось, он вот-вот треснет. Пленные дергались, скрежетали зубами, гримасы боли искажали молодые, залитые слезами лица.
Целую неделю выли в степи и корчились от боли юноши. Потом боль угасла. Волосы не могли пробить толстую, задубевшую шкуру и росли внутрь. Все глубже и глубже. По мере их роста пленные забывали, кто они, откуда родом, лишались дара речи. Они превратились в юродивых, уравнявшись умом с животными. Днем они бродили вместе с верблюдами, а вечерами вместе с верблюдами плелись в аул. чтобы пасти скот, носить воду, собирать кизяк. » (Абиш Кекильбаев. Собрание сочинений в шести томах. Том 1, стр. 17, 28, 29).
В контексте данного произведения Кекильбаев рассматривал тему манкуртизма в тесной связи с исторической памятью народа. Тема памяти, как сакральная основа национального самосознания, волновала и тревожила писателя, поскольку именно в достоверной генеалогии памяти, прагматичных уроках истории он видел фундамент идентичности, а также потенциал будущности своего народа.
Как отмечают некоторые исследователи, отрывки этой повести впервые были опубликованы в 24, 26, 28 ноября 1967 года на страничках мангистауской областной партийной газеты «Коммунистик енбек».
В популярном литературно-художественном журнале «Жулдыз» повесть вышла в 1967 году, в № 12. А в Москве была издана в 1969 году под названием «Баллады забытых лет». На немецком языке повесть издавалась несколько раз в 70–80-е годы.
Таким образом, манкуртизм, появившись однажды в 70-х годах прошлого столетия на свет в произведении Абиша Кекильбаева, как то «библейское пшеничное зерно, упавшее в землю», прорастая смысловыми корнями, стало постепенно глобальной культурологической концепцией – символом потери народами своих исторических корней, разрывов, белых пятен в национальной истории и в самосознании нации, генеалогической памяти, и, соответственно, предтечей духовного обнищания и разрушительного зомбирования человеческой личности.
Как и предполагал и тревожился писатель, манкуртизм, произрастая как ментальный, психологический архетип, как семя-мутант продолжает и сегодня распространяться, сеять новые трансформированные концепции, сомнительные поведенческие нормы в глобальных форматах. Преломляет фокус развития человеческой культуры в другую крайность – в сторону массовой культуры. Тем самым, манкуртизм в современном мире активно проявляется уже в обновленных форматах: в виде усредненных стандартов и стилей, иллюзорно-виртуальных, легкоусваиваемых «попкорновых», «резиново-жевательных» (bubble-gum-культура) потребительских продуктов и ценностей. Причем все эти одноразовые продукты на потребу дня рассчитаны на незатейливого, не отягощенного интеллектуальным опытом и высокими эстетическими запросами массового потребителя.
Следует констатировать также следующий важный феномен: хотя Абиш Кекильбаев и является автором идеи манкуртизма (сама тема издавна существует в фольклорно-эпическом наследии), известный кыргызский писатель Чингиз Айтматов спустя несколько десятилетий в присущей ему глубокой, где-то брутально-раскованной манере философских обобщений, возвел образ манкурта в ранг планетарного культурологического концепта. Их тандем (Кекильбаев – Айтматов), неразрывно связанный как в творческом, так и человеческом измерениях, произвел в мир новый, возрожденный мифо-поэтический символ эпохи. Именно такими параметрами и развивается мировая культура, а не противопоставлениями и претензиями на первичность, как подчеркивал при жизни сам достопочтенный Абеке, Абиш Кекильбаев. Это как связка Макс Планк – Альберт Эйнштейн – Нильс Бор в создании квантовой теории, настолько, как нам кажется, велико значение трансформированной концепции манкуртизма как глобального символа–архетипа, значительно повлиявшего на мировоззрения и поведенческие принципы последующих поколений.
Чингиз Айтматов со своей стороны, как его собрат по перу и духовный соратник, развил эту идею дальше, трансформировал до уровня глобальной метафоры своей эпохи.
«Всегда важно исследовать, как эпоха отражается в творческой лаборатории писателей, мыслителей – пытливых современников тех или иных исторических событий, явлений», – говорил наш учитель, устаз, академик Зейнулла Кабдулов.
В этой связи интересно проследить творческий пласт того времени, когда рождалась тема манкуртов у Абиша Кекильбаева.
В 60-70-х годах прошлого столетия в казахской литературе, в произведениях некоторых писателей-прозаиков появились весьма неожиданные, своеобразные, неординарные образы современников. Отечественные писатели начали глубже и пристальнее обращаться к внутренним психологическим проблемам человеческой личности, нуждам, чаяниям, надеждам, переживаниям рядовых, простых людей, а не только из рядов парадно-героической галереи современников, утвержденной партийно-советской номенклатурой.
У Оралхана Бокеева это замкнутый круг странных, неустроенных, где-то даже отчужденных, юродивых персонажей, с точки зрения официальных представлений – изгоев. Его персонажи, выбитые из привычной социальной среды, неуклюжие, неприспособленные, в основном пребывают вне контекста реальной жизни («Снежная девушка», «Человек-олень», «Поезда проходят мимо», «Атау-кере» и др.). То в пространстве горных вершин, вдалеке от цивилизации, то в стихии снежных лавин, где проверяются его человеческие качества, но никак не в официальной или календарной плоскости жизни. Такие понятия, как добродетель, идеалы, самореализация, у писателя возведены в ранг абстрактных, отчужденных от реалий жизни, выскребленных из «лона» действительности «лишних» категорий. У Оралхана идеалы земные в облике Девушки присутствуют в основном как абстрактный образ: то как внезапно звучащий в тисках снежных стихий таинственный голос, то как провожающая мчавшие мимо поезда женщина, помахивающая им вслед белым платочком.
У Мухтара Магауина в рассказе «Архив хикаясы» главный персонаж – блестящий молодой ученый, исследователь, подающий большие надежды на научную будущность, затем вдруг спотыкается и теряется на жизненном поприще, так и не сумев реализовать свои планы, научные программы, открытия, когда другие его сверстники, адекватно приспособившись к существующим нормам, правилам игры, становятся успешными в науке и в жизни.
Несмотря на подобные творческие сублимации, сам писатель на рубеже 60-70-х гг. выпускает фундаментальные книги-исследования – «Кобыз сарыны» («Напевы кобыза») и «Алдаспан», углубившие горизонты казахской поэзии на пять столетий (XV-XVIII вв.). На страницах этих книг впервые во всей красоте и глубине жемчужиной засияло поэтическое наследие великих казахских жырау – Казтугана, Шалкииза, Доспамбета, Маргаска, Актамберди и Умбетея. Удивительный факт научной историографии: книги-антологии казахской поэзии, выпущенные М. Магауиным с творческой группой, позже несколько раз переизданные десятками, сотнями тысяч экземпляров, уже в формате пяти веков поэзии (XV-XX вв.), являются по сей день библиографической редкостью.
В 1975 году Олжас Сулейменов издает свою книгу «Аз и Я. Книга благонамеренного читателя», получившую колоссальный резонанс в официальной, научно-интеллектуальной среде СССР, приведший позже к запрету издания. Тем не менее «Аз и Я» Олжаса Сулейменова сыграла огромное влияние на формирование парадигм национальной идентичности в казахстанском обществе.
Все эти образы, темы, произведения, появившиеся в казахской литературе в годы застоя, обезличенной гигантомании, являются своеобразными метафорами времени, поиском новых форм, сюжетов и персонажей на фоне официально существующей коммунистической идеологии. Ведущие писатели, кинематографисты, художники Казахстана заговорили о реальных ценностях, об уникальности жизни каждого человека, о долге личности перед самим собой, народом, историей, о мечтах и надеждах, чаяниях обыкновенных, простых людей, о предназначении человеческого существования, о существующих психологических проблемах – диссонансе в его душе, о потере исторической памяти, о национальных корнях, духовном наследии предков, забытых традициях, о чести и верности идеалам нации, о вере и согласии в душе человека, о нарушенных связях поколений.
Один из ярких представителей эпохи шестидесятников России Булат Окуджава писал: «Большинство из нас не были революционерами, не собирались коммунистический режим уничтожать. Задача была очеловечить его».
Таким образом, внешне неприметный, искренний творческий посыл новой волны писателей, художников, кинематографистов, вышедших на авансцену истории после великих предшественников, представителей первой волны интеллигенции (в лице ярких представителей «Алаш Орды») на фоне коммунистической тоталитарной системы ценностей, каждым новым произведением, новым образом и метафорой, кирпичик за кирпичиком разбирали устоявшиеся стереотипы и идеологические фетиши гигантской Стены отчуждения своей эпохи. Сигнализировали о необходимости переоценки, переосмысления, перемен (как в легендарной песне Виктора Цоя), наступлении новых времен, ценностей, веяний, как те громогласно прозвучавшие в конце 70-х годов величественные аккорды музыкальных композиций концептуального альбома «Стена» – The Wall легендарной британской группы Pink Floyd (1979 год).
Это они, озаренные откровениями своего таланта и обостренными чувствами долга, ответственности перед своей совестью, своим народом и историей, несмотря ни на какие возможные лишения и общественные порицания, смогли мобилизовать свои творческие силы и волю на воспевание подлинной красоты и значения жизни, заговорили об уникальности судьбы человека, места его под солнцем, об исторических корнях нации, ее памяти, претворяя в жизнь ответственную миссию истинного художника в земной реальности. Это они во всю мощь таланта и гражданской позиции заговорили о независимости, о духовной свободе человека, о последствиях тотального зомбирования его личности, о вере и важных сакральных категориях, тем самым разрушая фундамент, на котором держались идеологические концепты тоталитарной эпохи, с его КарЛАГами, АЛЖИРом, всеми лагерями и сагами о будущем рае, приближая тем самым конец этой легенды.
Значительную роль в духовном прорыве того времени сыграла и новая волна казахстанских художников – шестидесятников, активно ворвавшихся в текущие реалии творческой жизни, привнося в нее новые краски, смыслы и образы. «Они, – как пишет Клара Исабаева в статье «Казахские шестидесятники, – Салихитдин Айтбаев, Макум Кисамединов, Шаймардан Сариев, Токболат Тогусбаев, Бахтияр Табиев, Абдрашит Сыдыханов, Еркин Мергенов, Тулеген Досмагамбетов, Вагиф Рахманов, Исатай Исабаев, Оралбек Нуржумаев и др., группа молодых и амбициозных художников выступила с собственной программой национальной школы живописи и изобразительного искусства», отвергая тем самым каноны и стили социалистического реализма.
Вообще, 60-70-годы прошлого столетия – интересная пора, время неординарных открытий и творческих решений.
В казахском кинематографе появились ставшие затем этапными картины: «Сказ о матери» Александра Карпова, «Меня зовут Кожа» Абдоллы Карсакбаева, «Ангел в тюбетейке» Шакена Айманова, «Кыз Жибек» Султан Ахмета Ходжикова и др.
В это же время выходят на экран шедевры мирового кинематографа: «Иваново детство», «Андрей Рублев» Андрея Тарковского; «Восемь с половиной», «Сатирикон», «Репетиция оркестра» Федерико Феллини; «Персона», «Осенняя соната» Ингмара Бергмана; «Затмение», «Фотоувеличение», «Профессия: репортер» Микеланджело Антониони; «Виридиана», «Дневная красавица» Луиса Бунюэля и др.
В воздухе столетия витает атмосфера творческой свободы, вольнодумства, реализуются прорывные проекты, выходят в свет оригинальные гениальные произведения великих пассионариев эпохи.
Именно в таком историческом контексте, в поисках новых глубинных смыслов и стержневых идей Абиш Кекильбаев обращается к теме манкуртизма. Темы болезненного отрыва от исторических корней, вековечных традиций, морального осквернения сакральных ритуалов – как потенциальная угроза потери уникальности народа, как последняя граница перед переходом к духовному саморазрушению, к утере национальной идентичности – волновали писателя всю его сознательную жизнь. Отсюда его постоянное обращение к истокам, к историческим темам, якорным персонажам, ключевым событиям истории, которые ярко отражены в жанровых романах, повестях, балладах, притчах и легендах писателя.
Как результат этих поисков, в разгаре 70-х годов, на пороге 30-летия из-под пера писателя выходят два самых уникальных его произведения: «Шыңырау» – «Колодец» и «Кюйши». Как было сказано выше, если в повести «Кюйши» («Кюй») Кекильбаев впервые пишет о пленниках-манкуртах, о разрушительных последствиях манкуртизма, то в повести «Колодец» он заговорил о природе и глубинных пластах национального характера, о быте, обычаях, о текущей жизнедеятельности предков в степи, о родовых ремеслах, об отношениях поколения к наследию отцов, об истоках нравственного отщепенства, причинах социокультурной деградации и морального раздвоения, маргинализации личности.
Однако жизнь не стоит на месте, времена и лучшие и худшие сменяются своей противоположностью и, словно дождавшись, когда Енсеп начал стареть и силы стали покидать его, появляется в здешних краях другой колодцекопатель – некий переехавшей из Хорезма Колпак. Негаданный этот конкурент стал постепенно обрастать известностью, и к нему потянулись все невхожие в дом Енсепа, а баи и вельможи, вскоре тоже признав пришельца, принялись хвалить его на все лады.
Все это больно ударяет по самолюбию Енсепа, и в голове у него созревает дерзкий замысел: самолично вырыть самый глубокий колодец во всем Мангистау. С этого момента в его груди просыпается другой голос, второе «Я», демон гордыни и честолюбия, который, разрывая его сущность надвое, толкает на осуществление этого амбициозного плана. Если раньше для Енсепа его древняя родовая профессия несла насущное житейское предназначение, то этот проснувшийся в нем внутренний голос, его второе «Я», тянет в бездну тщеславия и стяжательства. Таким образом, трагедия Енсепа начинается уже на подступах к его решающему жизненному поступку, когда этот «второй Енсеп», поправ все возможные признаки приличия и канонов, в пылу неслыханного святотатства по отношению к древнему, благородному ремеслу предков, приступает к реализации идеи фикс – к рытью самой глубокой скважины только лишь для восстановления своей пошатнувшейся репутации. Ради низвержения с трона безродного Колпака. Поражение Енсепа начинается с раздвоения личности: если прежнему Енсепу его родовое занятие служило простой добычей хлеба насущного и людской благодарности, то второго Енсепа обуяла жажда славы, демон тщеславия и гордыни, чуждые истинному предназначению мастера древнего ремесла.
Поселившийся в нем демон подзуживает Енсепа на вражду с Колпаком, совращая с пути праведного. Позволив демонам зависти и честолюбия захватить свою душу, Енсеп погибает в пекле собственноручно раскопанной преисподни – в подземных водных течениях. «. В конце концов о колодце все-таки разошлась слава как о самом глубоком и емком на всем Устюрте. Но прозываться он стал не «Колодцем Енсепа», а «Колодцем Енсеповой гибели», – завершает рассказчик свое повествование.
В целом для Абиша Кекильбаева структура и содержание человеческой памяти, его генеалогического древа, жизнестойкого национального характера, гармоничной природы-души народа неразрывно связаны с сакральными историческими корнями, легендами, притчами, номадическими представлениями о мире, воззрениями о жизни, мифо-поэтическим наследием. Эпос, степные баллады, кочевой уклад жизни, обычаи, традиции, обряды и ритуалы, культовые ремесла, песнопения, кюи и т. д. – для него те сакральные субстанции, которые и составляют остов-фундамент национального характера и идентичности нации. И лишение человека его памяти, генетического кода, т. е. превращение в манкурта – самое чудовищное преступление против человечества, против личности человека. А хищническое, иждивенческо-потребительское, стяжательское отношение к этому сакральному наследию со стороны человека является началом трагедии его личности, духовного раздвоения и гибели.
О таких опасностях и вызовах писал Абиш Кекильбаев.
Следует признать, что гуманитарное развитие общества, жизнестойкие культурные, социальные традиции и поведенческие принципы, обеспечивающие гармоничное общежитие внутри одной ойкумены, эти культурологические вопросы становятся особо актуальными в современных контекстах. Именно прагматичные концепты, адекватно отвечающие вызовам времени, должны становиться во главу угла при выработке программ идентичности сегодня.
Мир стремительно меняется, и какие базовые концепты гармонично вливаются в мощную струю перемен и новаций современности, какие параметры идентичности наиболее перспективны в эпоху глобализации, каковы потенциальные возможности ментальной, социальной самомобилизации народа – все эти вопросы необходимо рассматривать в синергии с четкими парадигмами национальной идентичности.
Об этом сигнализирует нынешнее состояние геополитических противостояний, «линии разломов» цивилизаций, межрелигиозных и межконфессиональных конфликтов, экологических катастроф и геоэкономических обвалов. Последние десятилетия, как признают ведущие социологи мира, наряду с очевидным индустриальным, технологическим взлетом характеризуются и как время крупнейших гуманитарных потрясений, что красноречиво свидетельствует о накопившихся внутрицивилизационных проблемах.
Френсис Фукуяма также говорит об актуальности культурной идентичности в современном мире: «Вне зависимости от того, ведет противостояние культур к конфликту или к прогрессу и дальнейшей адаптации. проблемы глобальной конкуренции, как политической, так и экономической, все чаще будут формулироваться именно в терминах культуры».
В свете данных обстоятельств, как нам кажется, на повестку дня все настойчивее выдвигается вопрос разработки целостной концепции национально-государственной идентичности, которая объединила бы научно-историографические, социологические, культурологические изыскания и обобщения последних 28 лет независимости в единую системную программу. Благо у нас уже были и есть такие масштабные программы, как «Культурное наследие», «Рухани жаңғыру – Духовное возрождение», 550-летие Казахского ханства, 750-летие Золотой Орды и др., которые вместе с новыми перспективными идеями могли бы стать внутренними стержнями целостной программы. Мажилисмен Сауытбек Абдрахманов недавно озвучил идею актуализации эпохи сакских племен во главе с легендарной царицой Томирис с предложением поставить ей памятник. Такие же идеи по увековечению памяти Абылай хана ранее высказывал Арман Шураев. Все эти предложения можно было бы рассмотреть в рамках вышеуказанной единой программы или концепции государственно-национальной идентичности, предусмотрев в ней и другие актуальные аспекты и направления, эпохи. Конечно же, она должна учитывать основные вызовы современных реалий геополитики, принципы прагматичного позиционирования страны в мире и, главное, искать дальнейшие пути национальной консолидации.