Как отреагировали разные народы российской империи
325 год окончание похода, возвращение в персию.
первый период смутного времени – хронологическая таблица
борьба за московский престол (от воцарения бориса годунова до убийства лжедмитрия i)
1600 – первые слухи о спасении царевича дмитрия. годуновым бывшего воспитателя дмитрия, богдана бельского. польское посольство льва сапеги в москву (конец 1600 – начало 1601) и его интриги в среде недовольных годуновым бояр.
1601 – голодные годы в россии (1601-1603). соперничающих с годуновым братьев романовых. закон о запрете вывоза крестьян от мелких к крупным владельцам.
1603 – бои под москвой с шайкой хлопка косолапа. в польше семья вишневецких выдвигает самозванца лжедмитрия i.
1604 – встреча лжедмитрия i с польским королём сигизмундом iii в кракове (март). переход самозванца в католицизм и вторая его встреча с королём (апрель). вступление отрядов лжедмитрия i в московское государство (осень). занятие ими чернигова, путивля, курска, белгорода, ливен. осада самозванцем басманова в новгороде-северском и разгром (21 декабря) двинутой на басманову армии ф. мстислава
1606 – приём лжедмитрием папского посольства рангони в москве (февраль). свадьба лжедмитрия и марины мнишек (8 мая). боярский мятеж в москве и убийство самозванца (17 мая).
памятник защитникам смоленска в войне 4-5 августа 1812г.
памятник софийскому полку
памятник кутузову м.и.
аллея генералов участников обороны смоленска в 1812г
обелиск на могиле генерала скалона а.а.
мемориальная доска в память о партизанах 1812г.
мемориальная доска на месте расстрела энгельгарда п.и.
в греческом появились гласные буквы. в финикийском же были только согласные.
1)каким было отношение населения россии к начавшейся войне? в чём оно проявлялось? чем его можно объяснить?
2)как отреагировали разные народы российской империи на вступление страны в войну и ход военных событий? примеры
3)какие мобилизационные меры были приняты властью после вступления россии в войну?
4)какую роль сыграла работа самодеятельных организаций: «земгора», военно-промышленных комитетов?
вторая мировая война
Ответы 1
Первая мировая война воспринималась русским народом, как война в защиту слабого собрата, подвергшегося нападению со стороны злых «хищников». Даже пацифисты (противники любых войн) приветствовали начавшуюся войну, как последнюю войну на свете, войну против войны, войну за мир. Пресса прославляла «единение царя с народом». 96% подлежащих призыву явились на призывные пункты. Петербург был переименован в Петроград. В армии не хватало вакансий, и офицеры зачислялись рядовыми. Немецкое посольство подверглось разгрому. Студенты оставляли ВУЗы и уходили добровольцами на фронт. Возникали различные благотворительные фонды в фронту. Крестьянские общества принимали решение собирать урожай для тех семей, из которых все работники ушли на фронт. Но по мере того, как война затягивалась, и Россия терпела поражения, к народу пришло отрезвление: В 1914 году почти весь офицерский корпус погиб и его пришлось заменить студентами, рабочими и крестьянами. Из строя вышла вся экономика. Расходы на войну к 1917 году равнялись 30 миллиардам рублей. Деньги обесценились. Цены на продукты питания возросли на 300%. Ж/д транспорт России не справлялся с перевозками, в городах не поступали продукты питания. Сократились посевные площади: все мужское население ушло на фронт. В стране росла спекуляция. Деньги обесценились. Ухудшение положения народа вызвало обострение классовой борьбы, выросла политическая активность всех слоев населения. В 1916 году бастовало более 1 миллиона рабочих. Вновь запылали помещичьи усадьбы. Волнениями была охвачена армия. Активизировалась национально-политическое освободительное движение. Политический строй начинал разрушаться назревала новая революция.
Реакция российского общества на начало Первой мировой войны
Дата публикации: 02.02.2016 2016-02-02
Статья просмотрена: 9276 раз
Библиографическое описание:
Хромых, А. В. Реакция российского общества на начало Первой мировой войны / А. В. Хромых, Д. Р. Басирова, Н. С. Кореньков, К. А. Матвеева. — Текст : непосредственный // Молодой ученый. — 2016. — № 3 (107). — С. 734-737. — URL: https://moluch.ru/archive/107/25737/ (дата обращения: 25.12.2021).
Первая мировая война является, несомненно, одним из ключевых событий в истории человечества. Можно смело утверждать, что весь XX век, включая Вторую мировую войну, был последствием этой великой войны. Война была беспрецедентно кровопролитной, разрушительной, жестокой. Она обрушила как старые государства, существовавшие веками, так и многие нравственные устои и табу, став прологом к установлению тоталитарных режимов и массовым репрессиям. Но она не состоялась бы без готовности тогдашнего общества принять ее. Причем мы говорим здесь не только о российском обществе. Началу этой великой войны предшествовало складывание новых национальных государств (Германия, Италия), и, как следствие этого, обострение чувства национальной общности, постепенно переходившей в национальное самообожание и даже самообожествление. Этому способствовало чувство ненависти как к соседям, с которыми были давние территориальные споры и память о недавних обидах, так и к национальным меньшинствам внутри своих стран. Территориально обделенной и недостаточно самоутвердившейся считали Россию и националистически настроенные круги русского общества.
В связи с этим показательно, что многие восприняли начало войны с энтузиазмом, как повод канализировать накопившуюся к тому моменту ненависть. Например, в черносотенной газете «Голос русского» 24 июля 1914 года вышла заметка главного редактора В. Балашова под красноречивым заголовком «Жаждем Немецкой крови»! В ней он пишет: «После целого ряда лет растерянности, откуда взялась вдруг эта уверенность, этот бодрый тон, эта лихая осанка, как только заговорят о войне! Точно бы сразу переродились все и Русский народ вновь познал и ощутил испокон веков присущую ему непопоборимую мощь и богатырскую силу! Точно бы все мы воскресли духом!
Мы давно жаждем Немецкой крови! Наконец-то мы дорвались до нее!
Как несдержанно хочется мне Немецкой крови»! [4, Л.1]
Кроме того, в этой же газете, в номере за 24 ноября 1914 года была опубликована серия заметок под названием «Выкуривание немецкого духа», где в частности говорилось: «Одесса, 28,X. Обязательным постановлением Генерал-губернатора воспрещены сборища мужчин-немцев более двух, даже русско-подданных, в жилищах: воспрещены все разговоры на Немецком языке, а также печатание типографиями газет. Брошюр и прочего на Немецком языке…В Германских войсках погиб на днях Принц Макс Гессенский, племянник императора Вильгельма… Всех бы их перебить»! Характерно, что там же есть попытка придать войне с Германией религиозный смысл: «В аудитории университета С. М. Соловьев прочитал лекцию на тему «Религиозный смысл борьбы с Германией…Антихристианский характер Германской культуры был выяснен лектором с достаточной полнотой и ясностью…Победа Германии повлекла бы за собой разрушение христианства». [5, Л.3] И тому подобное. Эти заметки интересны, независимо от степени достоверности сообщаемых там сведений, тем, что показывают общую тенденцию черносотенной пропаганды: разжигание ненависти к врагу любой ценой. Следует отметить, что эта газета была рекомендована для выписки во все войсковые части.
В официальном вестнике Союзов русского народа «Русское знамя» печатался в это время ряд материалов, подогревающих ненависть к немцам и австрийцам, проживающим в Российской империи, в том числе и русским подданным. Например, 24 июля 1914 года эта газета писала: «Вон немцев и австрийцев — не славян. Присутствие наших врагов не допустимо, и они должны быть высланы все до единого, или же удалены отовсюду и сосредоточены, например, на каком-нибудь из островов Сев. Океана под надежной охраной» [7, Л.1]. Впрочем, «Русское знамя» не забывало и о своих традиционных «фаворитах» — евреях. Так, 22 июля в газете было опубликовано обращение к читателям под красноречивым заглавием «Не верьте жидам»! «Героев» заметки сложно было обвинить в боевых действиях против России, поэтому черносотенное издание обвинило их в сознательном искажении информации, которое предполагалось во время предстоящей войны. Искажать информацию о войне, как утверждало это издание, должны были «еврейские» средства массовой информации, к которым, судя по всему, причислялись все издания, в чем-либо не согласные с черносотенными. «В «Русском знамени» будут помещаться ежедневно подробные обозрения военных событий, основанные на проверенных только телеграммах. Лучше обождать день, чем быть встревоженным заведомо ложными жидовскими сообщениями», — писало «Русское знамя». [6,Л.2] Таким образом, это издание творчески сочетало свой довоенный антисемитизм с новой военной тематикой.
Необходимо отметить, что подобного рода антигерманские и ультрапатриотические материалы, опубликованные правыми националистическими изданиями, пользовавшимися поддержкой правительства, были полностью в русле официальной пропаганды и господствовавших в русском обществе настроений. Ненависть к этническим немцам вылилась летом-осенью 1914 года в серию погромов принадлежащих им лавок, магазинов и т. п. В начале войны было разгромлено толпой и германское посольство в Санкт-Петербурге.
Впрочем, как известно, и столица России сменила в 1914 году свое слишком германское название на русское наименование Петроград. Это было в то время общеевропейской тенденцией: в Великобритании, например, правящая Саксен-Кобург-Готская династия переименовала себя в 1917 году в Виндзорскую. В этом Россия не отличалась от союзников — отличалась лишь катастрофическими итогами своего участия в этой мировой войне.
Впрочем, патриотический подъем в русском обществе, вызванный началом войны, мог принимать и иные, более позитивные формы. Так, например, русская общественность могла выражать свою солидарность с народами стран-союзниц и с жертвами германской агрессии. Такие настроения были характерны как для столичной, так и для провинциальной общественности. Так, например, «Акмолинские областные ведомости» опубликовали 16 октября 1914 года «Обращение к русским женщинам города Омска», где сообщалось: «Петроградские русские женщины постановили- представить Бельгийской королеве адрес в котором отметили горячее сочувствие и восхищение самоотверженной… деятельностью Бельгийских женщин во главе с Королевой в дни тяжелых испытаний в борьбе с ордами новых варваров. Русские женщины гор. Омска, желающие присоединиться к адресу Петроградских женщин, благоволят дать свои подписи на особых подписных листах у Зои Иван. Неверовой от 11 до 5 час. Дня ежедневно (кварт. Губернатора)». [1] Муж Зои Ивановны, Акмолинский губернатор Неверов, обратился 24 октября 1914 года со страниц этой же газеты с воззванием: «Граждане! Жертвуйте на нужды пострадавших от военных бедствий». [2]
В той же губернии сбор средств на нужды пострадавших от войны принимал порой весьма специфические формы. Так, местная православная епархия проводила «религиозно-нравственные чтения для образованных слушателей». Очередное такое чтение, намеченное на 14 декабря 1914 года, должно было пройти в здании Первой Мужской гимназии Омска. Доступ на мероприятие был свободным и бесплатным для всех, кроме желающих сидеть в первых пяти рядах. С них брали по 25 копеек в пользу раненых воинов. [3]
Начало войны породило всплеск патриотических чувств, находивших выход как в культивировании ненависти и ксенофобии, так и в осознании своей солидарности с союзными нациями и благотворительности. В последствии первоначальная эйфория сменилась у большинства разочарованием и усталостью от войны, обвинением правительства и элиты в военных неудачах. Однако в русском обществе с самого начала войны были идейные течения, выступавшие, в оппозиции к большинству, против войны. Одни выступали против нее с религиозно-нравственных позиций, считая невозможным убивать людей в принципе. Это условные толстовцы. Например, на исходе первого военного 1914 года группа учащихся Тюменского реального училища выступила с прокламацией «Опомнитесь, люди-братья». «Совершается страшное дело. Сотни тысяч, миллионы людей как звери набросились друг на друга, направленные своими руководителями, по исполнению предписания которых они на пространстве почти всей Европы, забыв свои подобие и образ Божий, колют, режут, стреляют, ранят и добивают своих братьев, одаренных, как и они, способностью к любви, разумом, добротой, — говорилось там. Весь образованный мир в лице представителей всех умственных течений и всех политических партий, от самых правых до самых левых, до социалистов и анархистов включительно, дошел до такого невероятного ослепления, что называют эту ужасную человеческую бойню «Священной освободительной» войной и призывают людей положить свою жизнь… за что? За какие-то призрачные идеалы освобождения, забывая, что истинная свобода — только свобода внутренняя и что, наконец, никто не мешал правительствам дать до войны и без войны унижаемым ими народам хотя бы ту внешнюю свободу, которая теперь якобы завоевывается ценой преступного пролития моря крови… Опомнитесь же, братья-люди, опомнитесь сыны Божии… Вспомните божественную, святую заповедь Христа, обращенную к нам — и к русским, и к французам, и к немцам, и к сербам, и к англичанам, и к японцам — и ко всем, кто хранит образ его в сердце: «Заповедь новую даю Вам: да любите друг друга… Вы слышали, что сказано, — люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А я говорю Вам: любите врагов наших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас»… Мы, подписывая наше обращение, заявляем, что не на стороне войны, убийства и всякого насилия наши сердца и умы, а на стороне вечной Правды истины, которая в том, чтобы служить Христовой заповеди любви ко всем людям и оставаться верными Божеской заповеди: Не убий». [8]
С точки же зрения сторонников левых идей война была совершенно не нужна народу России, а нужно ему было политическое освобождение, т. е. демократизация власти и решение социальных проблем. Поэтому люди левых убеждений, особенно активисты РСДРП, выступали против участия в войне, поддержке правительства, но не из-за неприятия насилия, а из-за своей убежденности в первоочередной необходимости борьбы с властью. Появляется в это время и ставшая впоследствии реальностью идея перерастания войны с внешним врагом в гражданскую войну. Уже через год после начала войны члены одного из студенческих комитетов помощи раненым города Томска приняли такую резолюцию: «Находим, что война не может принести пользу России, и приносимые жертвы являются напрасными. Мы присоединяемся к мнению некоторых членов Государственной думы и наших московских товарищей и требуем: 1) амнистии по всем политическим делам; 2) полного равноправия всех национальностей; 3) создания министерства, облеченного общественным доверием». [8] Иными словами, нужнее преобразования и политическая амнистия, а не продолжение войны. И это писали участники одного из благотворительных комитетов, возникших на волне первоначального патриотического воодушевления. Как же изменились настроения русских людей уже к концу 1915 года!
Таким образом, можно выделить три типа реакции русского общества на вступление России в Первую Мировую войну. Прежде всего, это восторженное восхваление войны и царского правительства с весьма энергичной ненавистью ко всем чужим, особенно к этническим немцам. Это деятельная поддержка правительства с осознанием общности судьбы стран-союзниц. Наконец, это отрицание какой-либо значимости и оправданности войны и желание решить в первую очередь внутренние российские политические проблемы. В последнем случае война представлялась временем, благоприятным либо для свержения существующей власти, либо для постановки перед ней вопроса о реформах. Со временем господствующим настроением в русском обществе стало неприятие правящего режима, смешанное с усталостью и разочарованием.
Как отреагировали разные народы российской империи
Оригинал взят у 
victorvideo в Не стыдитесь того, что русские завоевывали народы
Я удивляюсь, когда слышу, что «колониализм это плохо, и Россия должна стыдиться той политики, что вела в 19 веке». Или когда мне пытаются доказать, что Российская Империя присоединяла все народы только мирным путем, на самом деле, где-то на подсознательном уровне, просто пытаясь обелить Российскую Империю. Но дорогие мои, оправдывать-то нечего, как нечего и стыдиться. Война тоже плохо.
Да только это не меняет того факта, что войны никогда не прекращались, а колониализм существует и по наши дни, лишь в другой форме. И хотя войну со всеми её кровавыми проявлениями может любить только безумец, каждый народ помнит великие войны и победы прошлого и гордится ими. Эти победы – неотъемлемая часть истории каждого государства.
Российская Империя была колониальным государством, не только дипломатией, но и мечом подчинившая своей воле многие народы Азии и Европы. И нельзя не гордиться этими достижениями. Я не могу стесняться истории моей страны. Я не буду стесняться, вспоминая все те завоевания Российской Империи, достигнутые ею на поприще колонизации. Мне нечего стесняться. Я готов сказать смело – мой народ был сильнее многих и многих наций Азии, Европы и Кавказа. Потому они все и оказались покорены.
Стесняясь всех этих достижений и всех тех побед, мы забываем о том, насколько был, есть и будет могуч наш народ. Народ, покоривший Сибирь. Народ, приложивший немалые усилия для победы над Нацисткой Германией. А теперь мы по какой-то непонятной причине стыдимся своей собственной силы.
Колониализм – система экономико-политического подчинения одной нации другой. Более сильный народ подчиняет более слабый. С точки зрения гуманизма и общечеловеческих ценностей, колониализму нет прощения. Но разве можно говорить о гуманизме в мире, где каждую минуту идет десяток непрекращающихся войн? Мы можем лишь стремиться к идеалам гуманизма, но достигнуть их – невозможно.
Природа России такова, что лишь через расширение мы можем выжить и преумножить свое могущество. Распространение нашей культуры, которая как губка вбирала в себя культуры и обычаи других народов, увеличивало мощь нашей нации. Народы Средней Азии, Европы и Кавказа были ассимилированы попав в котел русских народов. Все лучшее от них было вобрано этим могучим титаном. Отрицать успехи Российской Империи на этом поприще нельзя. Так же как и успехи Советского союза, который пошел по стопам Российской Империи в деле колонизации. Благодаря колонизации мы отстояли интересы нашей страны в борьбе за Среднюю Азию и Дальний Восток. И лишь благодаря колонизационной политике наших предков Дальний Восток и его стратегические запасы ресурсов все ещё принадлежат нам. Россия и её территория неразделимы. Суть России, её защита и сила – в её огромных сухопутных территориях.
Я не собираюсь давать оценку колониальной политике Российской Империи. Какой бы эта политика ни была, это – наша история. И мы должны гордиться ею. В истории колониальных войн России есть место и героизму, и благородству, и ошибкам, и даже зверствам. Но забывать её нельзя, уж тем более стыдиться. Народ, не помнящий своей истории, не имеет будущего. Забывая о том, насколько наш народ был силен, мы лишаем его возможности возродить эту силу. Все то, что было получено Российской Империей, было получено ею по праву. Она сохраняла и преувеличивала свои завоевания за счет своего могущества, своей внутренней сплоченности, своей уникальной культуры. Нельзя позволить терпимости перерасти в оголтелую толерантность, которая просто-напросто вырвет из истории все наши деяния, пополам как с хорошим, так и плохим. Нам нечего стыдиться, у нас не должно возникать и тени сомнения, когда мы признаем насильственность присоединения народов Российской Империи. Мы должны помнить и ценить завоевания нашего народа, гордиться ими и стараться избежать повторения старых ошибок. Только сильному достанется место под солнцем. Ничто не может быть забыто, ничто не будет забыто.
Русский народ и инородцы: национальный вопрос у крайне правых в Российской империи начала XX века в контексте процессов нациестроительства
PI: продолжаем публикации статей из сборника «Тетради по консерватизму», посвященному святому Иоанну Кронштадскому. Материал Алексея Панченко рассматривает взгляды различных представителей правого лагеря Российской империи и многообразие понимания ими национального вопроса.
К началу XX века стало очевидно, что политика русификации Александра III, наложившаяся на процессы модернизации, начатые Великими реформами Александра II, привела к неожиданным для власти результатам. Необходимость преобразования населения в нацию, без чего невозможным было сохранять политическое влияние в мире национальных государств, была ясно осознана имперским правительством. В то же время идея создания гражданской нации, фактически находившаяся под запретом после восстания декабристов, продолжала владеть умами интеллектуалов – как либерально, так и консервативно настроенных. Это привело к тому, что одновременно существовало несколько проектов нациестроительства, принципиально различавшихся между собой как образом конечного результата, так и средствами его достижения. Ситуация усугублялась тем фактом, что в отличие от большинства европейских стран, которые были в целом этнически однородными[1], Российская империя была полиэтничным государством, причем различные народы, входившие в ее состав, имели разный уровень национального самосознания. Соответственно попытки русификации зачастую давали обратный эффект, стимулируя появление национальных движений, настроенных резко против центральной власти, осуществлявшей такую политику.
Все это накладывалось на стремительный процесс урбанизации – за полвека с начала Великих реформ доля городского населения почти удвоилась. Переселение людей в города разрушало традиционные формы организации, которые успешно справлялись с поддержанием порядка в предыдущие столетия. При этом новых способов включения горожан в имперскую структуру властью не предлагалось, из-за чего процесс самоорганизации пошел по пути заимствования идей, характерных для гражданских наций Западной Европы. В результате к началу правления Николая II имперская структура претерпевала серьезные изменения. Большая часть населения, по-прежнему, проживала в относительно изолированных сельских общинах, будучи отнесенной к крестьянскому сословию. В похожем положении находились и инородцы, под которыми в данном случае понимается сословие, права и обязанности которого были определены законодательно. Около 18% составляли горожане, которые формально принадлежали к городскому сословию, но разным его состояниям: мещане, купечество, рабочие, а также представители двух других сословий: дворяне и крестьяне – но фактически уже начали сорганизовываться в некоторое подобие гражданской нации, при этом лишенной гражданских прав и не имеющих доступа к управлению не только страной, но и городом. Примерно 1,5% населения составляли дворяне, однако к тому времени они уже в значительной части утратили прежнее сословное единство, частично войдя в число горожан, частично сохранив свое особое привилегированное положение. Ситуация в городах осложнялась еще и тем, что в конце XIX века властями была инициирована новая волна иммиграции, имевшая качественное отличие от предыдущих, пунктом назначения которых были земледельческие районы. В число новых иммигрантов входили «административный персонал, белые воротнички, квалифицированные и неквалифицированные рабочие, мастера, торговцы, техники, мелкие и средние предприниматели» [10, с. 14]. Они обладали значительно более развитым гражданским сознанием, имели опыт самоорганизации и борьбы за свои права, что делало их потенциальными лидерами формирования гражданского общества в городах Российской империи.
При этом верховная власть категорически отказывалась идти по пути вовлечения населения в процесс управления и наделения его политическими правами, одновременно стремясь сконструировать единую национальную общность на основе русского языка и православия, которые активно насаждались на национальных окраинах, а также в Сибири. Как указывают авторы «Новой имперской истории Северной Евразии»: «Сознательно или стихийно, имперские власти все чаще прибегали к манипулированию чувствами групповой солидарности горожан, пытаясь удержать контроль над “восстанием масс”. В отсутствие демократических институтов, они могли предложить только этнокультурное, узкое понимание нации как “истинно русской”, противопоставляемой всем остальным. Возбуждая неприязнь одной категории массового общества против другой, власти получали непрочный контроль хотя бы над частью толпы – той, которую власти поощряли. Ценой довольно условного контроля была систематическая дестабилизация городского массового общества» [16, с. 391].
Однако все это происходило в условиях отсутствия сколь-нибудь стройной национальной политики, поскольку даже само понятие нации или национальности на правовом уровне не было закреплено. Это нашло отражение в ходе первой Всероссийской переписи населения 1897 года, где вопросы о национальности отсутствовали, зато были пункты о родном языке и вероисповедании. Пожалуй, единственной национальностью, по отношению к которой существовала относительно последовательная политика, были евреи, однако одновременно они были включены в инородческое сословие, для которого существовало отдельное законодательство. Смешение сословных и этнических категорий проявилось и в выделении казаков и финляндских уроженцев в отдельные группы при проведении той же переписи. Все это приводило к тому, что даже политика русификации, особо активно проводимая в правление Александра III и Николая II, понималась ее акторами порой очень различно. Во-первых, как указывает А.И. Миллер, в дореволюционном русском языке существовало два варианта написания самого слова «обрусение» – через «е» (и тогда под ним понималось воздействие на индивида или группу с целью русификации) или через «ѣ» (в этом случае речь шла о принятии тех или иных черт «русскости»). Во-вторых, сама «русскость» имела несколько измерений: конфессиональное, культурно-языковое и расовое [14, с. 61, 69].
Из-за этого меры по русификации часто оказывались разнонаправленными, приводя совершенно не к тем результатам, которые планировались. Причем в разных регионах империи, в зависимости от конкретных администраторов, а также из-за противодействия или содействия со стороны различных местных сообществ одни и те же меры могли дать противоположный эффект. Важную роль играл и различный административный статус тех или иных окраин империи, лояльность местных элит, а также внешнеполитическая обстановка. По-разному оценивались меры по русификации и различными общественными группами, причем зачастую политика правительства подвергалась критике как слева – за излишнее ущемление прав различных меньшинств, так и справа – за непоследовательное проведение линии на унификацию. Наиболее ярким примером может считаться ситуация с Финляндией, которая вообще воспринималась то как государство, находящееся в состоянии унии с Российской империи, то как одна из окраин, нуждающаяся в интеграции. Так, один из консервативных публицистов – П.И. Мессарош – в 1897 году предлагал провести полную реорганизацию системы управления краем: замена местных учреждений общероссийскими, введение русского языка в делопроизводство, а также произвести передачу всех учебных заведений в ведение Министерства народного просвещения, переведя систему обучения на русский язык [13, с. 330]. В то же время представитель левого лагеря – А.В. Игельстром – по поводу гораздо менее радикальных преобразований, осуществленных в Финляндии генерал-губернатором Н.И. Бобриковым, отзывался как о «годах беззакония» и «народного бедствия». При этом он же сокрушался по поводу того, что широкие массы финнов не выступали против этих преобразований, поскольку их непосредственно они не задевали [15, с. 181, 185].
В силу неразделенности социальной и национальной политики, многие национальные движения в Российской империи изначально формировались как социалистические. Это было связано с тем, что те или иные социальные и экономические проблемы воспринимались как порожденные действиями или бездействием центральной власти, направленными против конкретных национальностей. В ряде случаев это было реальностью, например, в отношении евреев, иногда такие идеи подогревались местными элитами, но чаще всего речь шла об общих проблемах, характерных для модернизирующегося общества. По этой же причине первые партии в Российской империи создавались либо как отражающие интересы отдельных национальностей (причем, как правило, проживающих на окраинах – поляков, финнов, украинцев, армян, азербайджанцев, исключением были евреи, проживавшие в разных регионах страны), либо как представляющие классы или сословия – в первую очередь крестьян (эсеры) или рабочих (социал-демократы). Причем даже в «классовых» партиях значительную роль играли представители национальных меньшинств (особенно евреи и поляки). Так или иначе, но ни одна из партий не претендовала на то, чтобы представлять общероссийскую гражданскую нацию или способствовать ее формированию.
В целом же национальная политика, осуществляемая центральным правительством, по словам В.С. Дякина, определялась тем, что «обеспокоенность царизма в связи с самыми первыми, мирными и ограниченными по целям проявлениям национального самосознания народов России была обоснованной, ибо эти проявления потенциально угрожали сохранению империи. Но грубые приемы подавления национальных движений давали только обратный результат, способствуя радикализации таких движений и оттеснению их умеренных лидеров. Это в свою очередь служило новым толчком для усиления репрессивных действий властей» [6, с. 61]. В то же время рядом общественных деятелей эта политика рассматривалась как единственно верная, заслуживающая всецелого одобрения и поддержки, поскольку сама власть воспринималась как русская национальная (особенно в свете известного высказывания, приписываемого Александру III, – «Россия для русских»). Именно эти люди в дальнейшем встали у истоков правых партий в Российской империи.
Русский политический национализм, таким образом, изначально носил «оборонительный» характер, поскольку получил свое оформление позже «инородческого», которому прямо противостоял в деле сохранения единства империи. Можно выделить несколько причин такого «запаздывания». Во-первых, в отличие от большинства народов империи русские не проживали компактно, будучи расселены по всей территории государства. В условиях слабой коммуникации это приводило к тому, что у разных локальных групп формировались свои культурные особенности, из-за чего как таковой общерусской культуры, на основе которой могло бы произойти формирование нации, просто не было. Это дополнительно накладывалось на существовавший культурный разрыв между элитой и основной массой крестьян (городская культура постепенно сближалась с элитарной). Во-вторых, поскольку русский народ априорно считался опорой престола, на уровне власти не предпринималось каких-либо усилий по повышению его лояльности. В-третьих, существовало несколько проектов русской нации, в рамках которых сформировались различные образы «русского». Наконец, в-четвертых, низкий уровень грамотности среди русского крестьянства не способствовал распространению среди него идей политической нации, а полное исключение его из участия в управлении делало невозможным получение опыта гражданской активности. Все эти проблемы необходимо было так или иначе решать новообразовавшимся партиям, позиционирующим себя как представители интересов всего русского народа, независимо от сословного статуса, что отражалось и в их названиях: «Союз русского народа», «Союз русских людей» и т.д.
В результате именно национальный вопрос занял важное место в повестке крайне правых партий. При этом во многом взгляды на него стали продолжением публицистических дискуссий вокруг лозунга «Россия для русских», сформулированного еще в конце 1860-х годов. В отчетливом виде они были сформулированы незадолго до революции 1905–1907 годов в рамках первой правой организации – «Русского собрания», которая хотя и не смогла в дальнейшем преобразоваться в полноценную партию, но играла определенную роль в избирательных кампаниях в Думу. В 1903 году лидер «Русского собрания» князь Д.П. Голицын произнес речь, в которой была обозначена позиция относительно русского народа и инородцев: «В инородцах мы хотим видеть будущих русских людей. Хотя бы только ради этой цели должны мы воспитывать в себе силу русского духа. Мы знаем, что отечество никого заранее не осуждает, ото всех своих детей чает одинаковой помощи, но коль скоро выяснилось, что от таких-то нельзя ожидать содействия общему делу, тогда о равенстве всех перед лицом Руси не может быть и речи» [18, с. 225]. Однако при разборе этой позиции возникала одна сложность – понятия «народ» и «инородцы» в это время имели несколько значений, существенно различавшихся друг от друга.
Так, под народом понималось либо крестьянское сословие, либо все податные сословия в совокупности, либо этническая группа, либо вообще все верноподданные государя (причем именно преданность монарху считалась главным маркером, который позволял говорить о народе). При этом в народ, как правило, не включалась интеллигенция, более того, она скорее противопоставлялась ему. Не входила в состав народа и армия, несмотря на то, что уже несколько десятилетий существовала всеобщая воинская повинность. Еще более неоднозначна была трактовка термина «инородцы». С юридической точки зрения, это было отдельное сословие, включавшее в себя следующие группы: 1) сибирские инородцы; 2) самоеды Архангельской губернии; 3) кочевые инородцы Ставропольской губернии; 4) калмыки, кочующие в Астраханской и Ставропольской губерниях; 5) киргизы Внутренней Орды; 6) инородцы областей Акмолинской, Семипалатинской, Семиреченской, Уральской и Тургайской; 7) инородческое население Закаспийской области; 8) евреи [21, с. 87]. Основным принципом, по которому они включались в эту категорию, было сохранение у них традиционных форм самоуправления. В академическом сообществе под инородцами понимали то отдельное сословие, то все этнические группы, кроме русских, то только те народы, которые находились на низком уровне развития. В публицистике же происходило наложение разных подходов, но чаще всего под инородцами понимали жителей западной окраины империи (бывших польских земель, Прибалтики и Финляндии), Кавказа (в первую очередь армян, в меньшей степени грузин) и евреев, при этом практически игнорируя сибирских инородцев и тех, что вели кочевой образ жизни. А поскольку авторы, как правило, специально не оговаривали значение, в котором они использовали понятие инородцев, могло возникать серьезное непонимание между властями, публицистами и учеными. Соответственно, в зависимости от контекста, такой конструкт как «русский народ» чаще всего описывался как раз в противовес конструкту же «инородцы», то есть русские – это не инородцы и наоборот.
Анализируя программные документы крайне правых партий и движений, а также публицистические статьи их лидеров, можно заметить отсутствие единого подхода к определению «русскости», пониманию самого феномена народа и нации и, соответственно, к решению национального вопроса в России. Так, в уставе Союза русского народа (1905) говорилось одновременно о русском народе и русской народности как синонимах, хотя обычно последнее понятие использовалось для обозначения отличительных черт того или иного народа. Далее провозглашалось, что «Русской народности, собирательнице земли Русской, создавшей великое и могущественное государство, принадлежит первенствующее значение в государственной жизни и в государственном строительстве» [24, с. 412]. При этом специально указывалось, что не делается различия между великороссами, белороссами и малороссами, которые в равной мере считались русскими. Важнейшим маркером русскости является православное вероисповедание, причем в число православных включались и старообрядцы (но не униаты). Русский язык же признавался господствующим для всех народов Российской империи, тем самым выходя за пределы этнического маркера. Предполагалось, что все государственные учреждения должны были действовать ради поддержания преимущественных прав русской народности, но на основе законности, чтобы инородцы не тяготились своей зависимостью, а русский язык должен был считаться господствующим для всего населения империи, вне зависимости от происхождения. Однако в чем должны были заключаться эти преимущественные права, специально не оговаривалось, но при этому указывалось, что Дума должна быть национально-русской.
Очень интересным был вопрос о членстве: в состав Союза могли входить все «природные» русские, независимо от сословной принадлежности, а «не коренные» русские и инородцы – по единогласному решению совета. Единственным принципиальным исключением были евреи, которые не могли стать членами Союза, даже в случае принятия православия. Соответственно, в представлениях о народе переплетались два подхода: «природный» и «договорной». С одной стороны, принятие православия и владение русским языком могло сделать человека полноправным членом Союза русского народа (соответственно, уравняв его с природными русскими), но при условии согласия на это природных русских. С другой – евреи никогда не могут стать русскими, несмотря на владение языком и принятие православия, что, по-видимому, объясняется их «природными» особенностями. И важнейшей из таких особенностей, мешающей интегрироваться в русский народ, является склонность к космополитизму. Причем эту черту выделяли не только различные публицисты, но и один из ведущих антропологов того времени – И.А. Сикорский, бывший членом Киевского клуба русских националистов [23, с. 264–265].
Еще более радикальной была предвыборная программа Союза, в которой еврейскому вопросу был уделен отельный и обширный пункт. Русская народность провозглашалась державной, а все остальные должны были пользоваться всеми гражданскими правами, но за исключением евреев [7, с. 191]. Фактически евреи должны были получить статус иностранцев, высказывалось требование вернуть все дискриминационные законы, отмененные в 1903 году. В качестве причины называлось то, что евреи всячески демонстрируют свое превосходство, пренебрежение по отношению к другим народностям, допускают беззакония и активно участвуют в революционной борьбе. Решать еврейский вопрос также предлагалось весьма радикально – через создание государства в Палестине, куда следовало бы выселить всех не только российских, но и проживающих в других странах евреев. Наконец, еще один пункт, связанный с национальным вопросом, касался образования – школа (низшая, средняя и высшая) должна была стать национально русской.
Проблема образования вообще была одной из ключевых для Союза русского народа, поскольку оно виделось как важнейшее средство формирования нации. Подчеркивая тот факт, что русская школа «уже в течение ста, двухсот лет, находится в руках нерусских» [2, с. 253], правые считали это причиной отрыва образованного слоя от народа и его «объинородивания». В результате практически вся интеллигенция и серьезная часть привилегированных сословий не может считаться частью русского народа. Соответственно необходима была перестройка всей системы образования, итогом которой должно было стать просвещение в русском национальном духе, а полученное выходцами из непривилегированных сословий образований должно было открыть им путь к участию в управлении страной.
Существенно отличалась позиция по национальному вопросу у Русской монархической партии, озвученная ее лидером В.А. Грингмутом. В ней специально подчеркивалось, что ни о какой культурной русификации речь идти не должна: «Пусть во всех краях России местное население сохраняет свои древние обычаи, свой родной язык и веру своих отцов, словом – весь свой национальный облик, оставаясь, однако, вместе с тем, в верном подданстве Самодержавного Царя Всероссийского» [4, с. 235]. Но при этом, для обеспечения преимущественного положения русского народа выдвигалось три условия: обеспечение господства православной церкви, русских законов и государственного русского языка в административных учреждениях, судах и школах. Здесь заметно стремление максимально приблизиться к созданию гражданской нации, когда получение прав обусловливается не этнической принадлежностью, а принятием государственного языка и соблюдением законов. В то же время само понятие гражданства не использовалось, заменяясь более традиционным подданством. Значительно меньшее внимание уделялось и еврейскому вопросу. Хотя евреи и назывались в числе внутренних врагов России [20, с. 8] по причине их поддержки революционного движения, но каких-то ограничений их прав при соблюдении ими законов империи не предлагалось.
Несколько отличающейся была позиция Отечественного союза, одной из первой правых партий, близкой к Русскому собранию. В отличие от других правых партий Отечественный союз воспринял Манифест 17 октября как отказ от самодержавия, вследствие чего переформулировал известный лозунг как «православие и народность». Принимая правила межпартийной борьбы и признавая неотвратимость происходящих в стране изменений (что отличало его от остальных правых партий и движений), Отечественный союз позиционировал себя как национальную партию, в противовес космополитным левым. И здесь показательна цитата из программы: «Вместо тех черт, который многие признавали до сих пор драгоценными особенностями русского народа – его общинного духа, его бессословности (ибо нет народа более бессословного, чем мы) – сливающей всю страну в одно понятие – Царь и народ; мы должны развивать и поддерживать особые групповые, чтобы не сказать кастовые, интересы» [19, с. 15]. Одним из сохранившихся маркеров русского народа было названо православие, которое должно было удержать преимущественное положение в империи, но при этом провозглашалась и политика веротерпимости. Такую позицию можно охарактеризовать как прагматический национализм, в рамках которого русский народ рассматривался как одна из групп в Российской империи, интересы которой надлежало отстаивать. Провозглашая лозунг «Россия для русских», Отечественный союз в то же время признавал за инородцами право на самостоятельное хозяйственное и культурное развитие, обеспечиваемое законодательно. Однако это развитие ни в коем случае не должно было идти вразрез с интересами русского народа. Важным пунктом являлось и признание неравенства прав у различных этнических групп, поскольку это может привести к притеснению русских.
При этом именно на узконационалистических позициях стоял один из самых видных публицистов правого движения, один из основоположников Всероссийского национального союза М.О. Меньшиков. Признавая существование локальных этнокультурных различий между частями русского народа, он выделял великороссов как стержень, вокруг которого следует восстанавливать пошатнувшееся единство Российской империи: «В ответ на враждебное дробление нашей империи на племена мы, великороссы, должны сплотиться как центральное могучее тело, которое тяготением своим удерживало бы центробежные силы» [11, с. 83]. Более того, именно великороссы должны были стать основой для формирования нового этнического типа: «Не только естественно, но и совершенно неизбежно, что все эти главные и переходные типы постепенно сливаются в один, какой-то средний, который в будущем и составит великоросский язык, всероссийскую расу. По теории сложения сил преобладающее племя и господствующий язык внесут в эту будущую национальность все свои преимущества, так что будущие всерусские ближе всего окажутся к теперешним великороссам» [12, с. 107]. Однако отличительной чертой великороссов на протяжении значительной части истории является слабо развитое чувство патриотизма, препятствующее установление господства над покоренными народами. Причина этого – в безоглядном смешении с инородцами, в результате чего произошла нейтрализация духа. Здесь очевидно прослеживается «природная» концепция народа, когда его особенности закладываются на генетическом уровне, а соответственно возможно как «улучшение», так и «ухудшение» его качества. Таким образом, если нет возможности полностью поглотить инородцев через добровольную русификацию, то имеет смысл вообще отказаться от инородческих окраин. Слабый патриотизм привел и к тому, что происходило постоянное культурное заимствование у иностранцев и инородцев, в результате чего великороссы оказались на правах «бедных родственников» в созданной их усилиями стране. Сейчас же следует приложить все усилия для того, чтобы на основе великороссов сформировать великорусскую нацию, которая будет единственной общностью такого рода в Российской империи. Одним из средств этого виделось создание правового неравенства, которое должно было ограничить возможности инородцев. Здесь виден проект превращения России из полиэтничной империи в этнократическое государство, что отличает взгляды М.О. Меньшикова от значительной части единомышленников.
Несмотря на имеющиеся различия, всеми представителями крайне правого фланга политической жизни разделялся тезис о единой и неделимой России. Все они выступали категорически против того, чтобы национальные окраины получили политическое самоуправление в каких бы то ни было рамках. Единство законов на всей территории и использование русского языка в качестве официального – это те пункты, по которым никогда не было споров. Уступки инородцам воспринимались как шаг на пути к исчезновению России: «Мы должны обращать все внимание на пользу и честь русского народа и русского государства, а не на притязания тех или других инородцев. Если бы мы стали исполнять желания всех своих инородцев, то поляки захватили бы одну часть русской земли, латыши – другую, евреи – третью, армяне – четвертую, и тогда, пожалуй, от великого русского государства почти ничего бы не осталось» [5, с. 16]. Об опасности недооценки инородческого фактора писал и один из лидеров Всероссийского национального союза А.А. Сидоров: «…нельзя и не считаться с тем, что 1/3 населения у нас составляют инородцы: 1/3 населения – величина настолько значительная, что ее необходимо учитывать при решении вопросов внутренней жизни России» [22, с. 3].
Однако при этом не следует утверждать, что правыми авторами не делалось попыток осмысления России как полиэтничной империи, в которой национальный вопрос нельзя решить путем превращения ее в мононациональное государство. Так, А.С. Будилович, активный участник Русского собраний предлагал проект политического единства при поддержке культурного многообразия: «Не механическое обрусение инородцев, а органическое их сроднение с русскою образованностью должно быть задачею как нашей окраинной школы, так и всей нашей окраинной политики. Для этого же не нужны ни окраинные сеймы, ни областные министерства, ни оторванные от русской образованности школы, ни переустройство государства на основах федерации. Достаточно будет возможной децентрализации управления и развития местных сил России, при том не в хозяйственной лишь области, но и в нравственной, в зависимости от бытовых особенностей и духовных потребностей наших инородческих населений» [1, с. 75]. Целостность государства должно было обеспечивать единое правовое пространство, касающееся политического развития, при этом учет региональных особенностей в хозяйственной и культурной сфере должен был сгладить существующие противоречия между национальными окраинами и имперским центром.
Все это кардинальным образом отличало правые партии от левых и некоторых центристских, готовых на предоставление окраинам автономии в той или иной степени. Вопрос прав этнических меньшинств в полиэтничных империях вообще привлекал внимание значительной части российской интеллигенции, что, например, выразилось в издании сборника «Формы национального движения в современных государствах» [25]. В нем приняли участие не только видные участники национальных движений Российской империи (З.Д. Авалов, М.С. Грушевский и другие), но и ученые и политики из Австро-Венгрии и Германии (К. Реннер, Г.П. Гансен и другие). Общая идея, присутствовавшая во всех статьях – необходимость автономного политического существования различных народов, входящих в состав империи и достигших определенного уровня развития. Однако существенным вопросом оставались принципы, на котором эта автономия создается, – как территориальная (в границах нынешнего проживания народа) или на основе исторических границ, а также вопрос об автономности этнических меньшинств, проживающих на территориях, народы которых претендуют на самостоятельное политическое существование. В результате национализмы разных народов могли вступать в противоречие между собой, однако все они противостояли государственному централизму и великорусскому национализму.
Но при этом общей чертой было то, что и правые, и левые, и центристы, фактически признавали за этническими общностями статус юридического лица, которое может быть наделено теми или иными правами и нести за это определенные обязанности. И в этом отношении все они оказывались на одной стороне баррикад в рамках дискуссии о способах организации многонациональных империй. Теоретическую базу этого составляли работы австрийского социал-демократа К. Реннера, издавшего под псевдонимом Рудольф Шпрингер книгу «Национальная проблема», опубликованную в России с предисловием М.Б. Ратнера. В этой работе критике подвергалось австрийское законодательство по национальному вопросу, которое провозглашало равенство всех народностей и их право на развитие своей национальности и своего языка. Причина этого заключается в том, что государство фактически стремится игнорировать нации, предпочитая иметь дело с отдельными индивидуумами. Однако без «конституирования национальностей создание национального права и устранение национальных раздоров невозможны» [27, с. IX]. В этом сочинении, безусловно повлиявшем на российских социалистов (а также и их оппонентов), интерес представляет и принцип, согласно которому определяется принадлежность к нации. Поскольку невозможно это сделать только по этнологическим признакам и языку (родному или разговорному), то фактически все сводится к «заявительному» порядку, подобно тому, как определяется конфессиональная принадлежность, совершеннолетие или отцовство. Таким образом, человек сам может определять свою национальную принадлежность, но, сделав это, он обязан блюсти национальные интересы и содействовать их реализации. Это кардинально расходилось с идеей определения национальности «по крови», открывая широкий простор для создания принципов взаимодействия между различными нациями и государством. Идея «заявительной национальной принадлежности» была широко распространена и среди представителей крайне правых партий, многие из которых постоянно упоминали о том, что русскими людьми могут быть не только русские по крови, но и имеющие иностранные и инородческие корни, но готовые служить на благо России. В этом отношении показательны строчки из «Катехизиса истинно-русского человека», построенного в форме вопросов и ответов об особенностях русского народа: «происхождение, в котором человек не волен и которое вовсе не определяет характера и деятельности человека, не может играть никакой роли в решении вопроса, кого следует считать истинно-русским человеком» [17, с. 59]. Однако, несмотря на расхождения в позициях представителей крайне правого лагеря, все они указывали на определяющую роль русского народа в истории России, что должно обосновывать его преимущественное положение в империи.
В то же время политика имперского правительства была направлена не на обеспечение привилегированного положения русских, а на попытки выстроить новую общность, где этническая принадлежность не будет играть определяющей роли. Так, весной 1906 года сначала на заседании Совета министров, а затем в рамках Особого совещания по дополнениям в избирательное законодательство при рассмотрении ходатайства от представителей окраинных губерний об увеличении квоты русского населения на выборах в Думу было решено не менять существующего порядка. В качестве формального обоснования было заявлено, что «выборные от народа собираются в Думу не для отстаивания интересов населения отдельных местностей, а для участия в разрешении вопросов общегосударственного значения» [6, с. 202]. Одновременно были отклонены просьбы такого рода и от представителей других этносов: айсоров (ассирийцев), зырян, поволжских немцев, киргизов (казахов и башкир). Однако помимо такого формального основания, было и другое – боязнь, что это приведет к обособлению различных групп русской национальности, а также опасения, что избранными окажутся те люди, которые не будут поддерживать русскую идею на окраинах.
Еще одним шагом на пути к гражданской нации стал закон «Об отмене некоторых ограничений в правах сельских обывателей и лиц других бывших податных сословий», принятый в том же году. Он фактически способствовал превращению паспорта из инструмента контроля в документ, дающий определенные права и удостоверяющий личность владельца. Делалось это в первую очередь для облегчения свободы перемещения, необходимой для промышленного развития. Однако общественность и некоторые депутаты Думы посчитали, что этой меры недостаточно, требуя пойти дальше и заменить понятие подданства на гражданство, соответствующим образом изменив присягу. Однако это показалось для императора слишком радикальным, и проекты продолжения не получили [9, с. 191–193].
Но вместе с попытками выстроить единое политико-правовое пространство, основанное на общеимперской идентичности, сохранялось и влияние этнического фактора в отдельных регионах. Так, в Финляндии фактически были отменены все указы, ограничивающие ее автономию (попытка вернуть эти ограничения была предпринята в период генерал-губернаторства Ф.-А.А. Зейна), что превратило ее в «государство в государстве», где представители имперской власти оказывались существенно ограничены в свободе действий. Примерно такая же ситуация была в Прибалтике, где остзейское дворянство, пользуясь серьезным лобби в Санкт-Петербурге, фактически сосредоточило в своих руках управление краем. Сложной была ситуация на территории Польши и на Кавказе, где значительную часть чиновничества и интеллигенции составляли местные уроженцы, многие из которых стояли на националистических позициях. Все это создавало у представителей правого лагеря впечатление, что инородцы оказываются в привилегированном положении по отношению к русским. В результате категория «инородец» начала использоваться в качестве «иного», по отношению к которому конструировалась русская нация.
Процессы нациестроительства в Российской империи, усилившиеся после революции 1905–1907 годов привели к формированию нескольких точек зрения на дальнейшее развитие страны. Попытки властей выстраивать гражданскую нацию, основанную на общем законодательстве и государственном статусе русского языка, без использования самого понятия гражданства и связанных с ним неотчуждаемых гражданских прав, приводили к противоположному эффекту – появлению многочисленных национализмов. В силу переплетения сословных, конфессиональных, классовых и этнических идентичностей эти национализмы могли иметь различную окраску, выдвигать разные требования и охватывать различные по размерам группы людей. Из-за того, что на окраинах империи национальные движения появились раньше и к моменту революции были лучше организационно оформленными, возникший в противовес им русский национализм, взятый на вооружение крайне правыми партиями, носил во многом оборонительный характер. Причем противостоял он не только «инородческим» национализмам, но и национальным проектам, выдвигаемым центристскими и левыми партиями, а также политикой имперского правительства. При этом и внутри правого лагеря не существовало единого подхода к решению национального вопроса.
Сходясь в том, что империя должна остаться единой и неделимой, отказываясь от федерализации по национальному признаку и признавая то, что русский народ является главенствующим в России, правые расходились в понимании того, кого именно считать русским народом. Определение национальности «по крови» при этом было в целом слабо распространено среди представителей правого лагеря. В основном речь шла об определении принадлежности к русскому народу через владение языком и православное вероисповедание, а также лояльность престолу. Однако границы «русскости» четко определены не были, из-за чего, например, к русскому народу, как правило, не причисляли интеллигенцию, а иногда и привилегированные сословия, несмотря на то, что эти люди и владели русским языком, и исповедовали православие. Таким образом, постулировалось, что русским человеком можно как стать, так и перестать быть, из-за чего очень сложно было определить состав этой общности в текущий момент. В ряде случаев русские воспринимались скорее как надэтничная общность, близкая к гражданской нации, в которую в перспективе войдут все народы страны. Желание наделить русских особыми правами в империи упиралось в отсутствие перечня этих прав и неясность того, как их увязать с принципом неограниченной власти монарха, а также с правами, предоставляемыми различным инородцам. Сама граница между русскими и инородцами оказывалась очень подвижной, а состав каждой общности определялся от противного: русские – это не инородцы, инородцы – это все нерусские. Пожалуй, единственная группа, отношение к которой у всех правых было одинаковым, – это евреи, которые признавались самым опасным врагом русского народа и русской государственности, но даже в этом случае отсутствовало единое понимание того, как можно решить еврейский вопрос, оставаясь в правовых рамках. Стремление оставаться в рамках законности, более того – требование единства закона на всем пространстве империи, было одной из общих черт у всех правых партий и движений. Однако расхождение по ряду ключевых вопросов, а также конкуренция между лидерами различных партий не позволили в итоге сформулировать единую концепцию русской нации, которую можно было бы использовать в борьбе с оппонентами. В результате русский националистический проект так и не смог составить конкуренцию ни инородческим национализмам, ни проектам, выдвигаемым левыми партиями. Не смог он и стать главенствующим в практической политике, несмотря на то, что все правые партии декларировали свою приверженность престолу. Нерешенность национального вопроса в империи в итоге стала одной из причин событий 1917 года.
Литература
[1] Исключением была Австро-Венгрия, в которой различные этнические группы пользовались разными правами, существовали относительно автономные национально-культурные территориальные единицы, вроде Галиции, Богемии и т.д. Интересно, что австрийский опыт национального строительства активно изучался в Российской империи начала XX века как либеральными, так и консервативными кругами. При этом Великобритания, тоже состоящая из нескольких национальных регионов, такого интереса в России не вызывала, да и на саму полиэтничность ее не смотрели с такой точки зрения. По всей видимости, дело было в том, что Австро-Венгрия была континентальной, а Великобритания – морской империей, поэтому опыт второй считался неприменимым к России.
[2] Так, например, Конституционно-демократическая партия (Партия народной свободы) небезосновательно считалась «профессорской», отражающей интересы интеллигенции крупных городов. Союз 17 октября был выразителем чаяний крупных землевладельцев и промышленников. Промышленников же представляли еще несколько партий, включивших это понятие в свое название. Трудовая народно-социалистическая партия, несмотря на название, в основном включала в себя городскую и земскую интеллигенцию. При этом вообще достаточно распространенным было использование в названии партии понятия «народ», через которое должна была происходить апелляция к широким слоям избирателей.