Как отпустить ребенка во взрослую жизнь
Как я отпустила дочь-подростка во взрослую жизнь – и с трудом пережила это
Синдром опустевшего гнезда: почему так тяжело дается сепарация детей от родителей
Мария Иванова эксперт по soft skills и life long learning, навигации родителей по обучению детей
С какого возраста вы перестали считать, сколько времени ребенок проводит за компьютером и сколько спит ночью? А когда полностью передали ему ответственность за учебу? Ночевать у друзей, ходить компанией на футбольные матчи, ездить в экспедиции — все это дочь автора этих строк начала делать довольно рано, но окончательно отпустить ее во взрослую жизнь маме все равно было очень тяжело.
Мой опыт материнства — специфический. С 8 лет дочери я растила ее одна, параллельно начиная разные мини-бизнесы и проекты, глубоко погружаясь в тему личного развития и обучения детей и взрослых. Поэтому не факт, что я рассказываю что-то универсальное, что подходит всем. Но когда я сама столкнулась с переживаниями, связанными с сепарацией, я не нашла ничего в интернете, на что можно было бы опереться или от чего оттолкнуться.
Поэтому мой опыт — это просто один из вариантов, в котором вы, возможно, узнаете себя и поймете, что вы не одни, или порадуетесь, что у вас все не так драматично. Словом, предлагаю отнестись к моему рассказу как к одному из возможных сценариев, как можно думать и жить в сложный период, когда ваш ребенок выходит во взрослую жизнь.
Я всегда с удовольствием и любопытством относилась к своему материнству и искала лучшие способы взаимодействия с ребенком. Про это можно написать целую книжку, начиная с записи в дневнике за три года до ее рождения, которая стала моим основным принципом воспитания. «У моего ребенка всегда будет выбор».
И когда наступил пресловутый подростковый возраст, а вместе с ним — сепарационный процесс, я не сразу поняла, что мне довольно сложно будет найти смысл жизни, равный по весу воспитанию ребенка.
Как принять, что у вас с подростком — разные интересы
Нет, подросток не мучал меня истериками и настаиванием на своей точке зрения. Мы довольно мирно вошли в этап, когда дочь отвоевала свое право на чувства: лет в 12-13 я вдруг перестала быть контейнером и помощью для ее гнева или обиды. Это была ощутимая перемена, но мы разобрались, как поменялись наши зоны ответственности. Теперь при ее эмоциональных рассказах о неудачах мне больше не нужно было подсказывать модели поведения в тех или иных ситуациях — теперь нужно было просо слушать и без запроса не реагировать. Это был первый ощутимый сепарационный шаг.
Второй шаг произошел, когда она стала отпрашиваться на ночевки и на — о господи — футбол. Я всегда обходила стороной болельщиков и считала этот контингент опасным, а моя дочь вдруг изъявила желание оказаться в эпицентре этого неадеквата. Но вспомнив, как я сама в подростковом возрасте общалась с мальчиками, чье поведение было на грани закона, подумала, что мне стоит довериться тем ценностям, которые я в нее вложила. Футбольные матчи прошли без осложнений, а потом интерес остыл.
Один из сложных шагов в сепарации, как мне кажется, — признание права в ребенке на интересы, которые ты не разделяешь. Это, конечно, парадоксально, ведь все мы понимаем, что растим детей для того, чтобы они стали взрослыми, отдельными, самостоятельными личностями. Но вместе с тем нам очень сложно принять, что они могут интересоваться чем-то, что мы, родители, считаем неинтересным для себя. А если у нас, не дай бог, включается обесценивание, контакт с ребенком в этот момент находится под угрозой.
Так было, например, с онлайн-играми (никогда не понимала, что в них может быть полезного). Дочь играла в них примерно год, ночами, общаясь с командой по скайпу, а я пыталась найти в этом положительные моменты — и таки нашла. Это оказалось отличной тренировкой проектной деятельности и командного взаимодействия. К этому моменту я уже отдала ей ответственность за ее график и обучение в школе, поэтому не волновалась, что что-то в этом процессе пойдет не так. Только просила громко не вопить ночью, потому что однушка не располагает одновременно к бурному выражению чувств и к нормальному сну.
К слову, период увлечения компьютерными играми занял чуть меньше учебного года, а потом дочь, по ее словам, «захотела жить в настоящем мире», и следующим увлечением стало чтение книг и стрельба из лука.
Зачем родителю подростка нужен психотерапевт
Следующий сложный период был в 9-м классе, когда я столкнулась с пониманием, что дочь сейчас будет выбирать свою первую область профессиональных интересов, и от нее — профессию. К тому моменту она уже начала ходить на вечеринки с ночевками, ездить в экспедиции на несколько недель и активно встречаться с друзьями до позднего вечера.
Тут я столкнулась с тем, что психологи называют «синдром опустевшего гнезда». Я вдруг осознала, что еще немного — и я больше не буду нести ответственность за ее выборы и ее не будет рядом со мной. Профессия, вуз, окружение — все это становилось предметом ее собственной жизненной гипотезы.
И так вроде бы и надо, следующий этап взросления, но меня охватила чудовищная паника. Тогда-то я и прочувствовала на собственной шкуре, почему родителю подростка нужен психотерапевт. Паника длилась несколько месяцев: я просила принять во внимание мое состояние и держать меня в курсе того, что с ней происходит.
Через некоторое время я поняла, что мне надо отдать ей ответственность за жизнь полностью. Что как бы я ни старалась, уже не могу понимать те или иные ее поступки, и она должна сама нести ответственность за последствия своих решений, в том числе — ошибочных.
Тогда всплыл целый пласт моих родительских ошибок, стало видно, сколько я всего сделала неправильного, неидеального. Но у меня не было выбора кроме как просто смириться и принять. Потому что в момент этих решений у меня не было другой меня.
Как не вмешиваться при поступлении в вуз и не платить за обучение
Дочь выбрала вуз и специальность в начале 10-го класса, и следующий этап был посвящен достижению этой цели. И это стало новым вызовом для меня. Важно было делегировать ей эту цель, при этом обеспечив нужную поддержку. Репетиторы по предметам, которые «прошли мимо» в предыдущих классах, тьютор, выстраивающий ее образовательную траекторию и сохраняющий мотивацию, а я — на подхвате, с ресурсами для всего этого великолепия, но совершенно без ответственности за цель. Это было очень непривычно, очень волнительно и постоянно на грани.
И вот подошли к ЕГЭ. В какой-то момент стало ясно, что как бы мы ни старались, как бы ни были велики наши вложения — на бесплатное обучение она не проходит. А у меня всегда была установка, что за вуз я не плачу — и точка.
В эти моменты очень сложно сохранить здравый смысл — даже если все предыдущие 17 лет ты была сверхосознанная мать, всегда старалась поддерживать контакт с ребенком и быть на его стороне, и понимаешь философский смысл бытия и тщету социальной стороны вопроса. Мне было нужно пройти по тонкой грани: продолжать поддерживать дочь в ее выборе и чувствах, но при этом сохранить важную для меня установку «не платить за вуз».
Я поставила ее в очень трудную ситуацию: при наличии баллов, которых явно не хватало на бесплатное обучение, искать варианты, при которых достижение ее мечты — возможно. Я не подсказывала возможные шаги, не вела переговоры с вузом, не искала деньги, но откликалась на ее просьбы о помощи подстраховать ее в конкретных вопросах: расчеты, обсуждения с родственниками, план действий.
Дочь справилась и, после восстановления сил, почувствовала триумф от того, что она достигла цели, которую поставила. По факту это была 50% скидка на обучение и договоренность с родственниками об оплате вуза, которой она достигла самостоятельно.
То, чем ты жила 18 лет, вдруг кончилось
В чем же сложность финального периода сепарации, по моему мнению? Когда ребенок очень долго является центром твоей жизни, и твоя идентичность выстраивается вокруг родительской роли (даже если у тебя есть свои интересы — работа, друзья, хобби) — очень трудно найти что-то, аналогичное по весу, не чувствуя себя отвергнутой, ненужной и потерянной.
Возможно, замужние женщины или женщины с другим типом темперамента переживают это несколько иначе. Но одинокой матери-невротику оставаться одной очень страшно. Ты испытываешь бессилие от невозможности больше ни на что повлиять, зияющую пустоту внутри себя от того, что как бы ты ни старалась, но целая жизненная эпоха кончилась, и тебе предстоит заполнить эту огромную дыру, и непонятно, чем, и каким образом. Ну, то есть есть идеи, и шутка про «адын савсэм адын» всплывает в памяти, но чувствам не прикажешь.
И в этот момент понимаешь, как тяжело было твоей маме, которая без вот этой всей психологии не могла тебя отпустить во взрослую жизнь. И видишь, что у тебя — двойная сепарация: ты возвращаешь своей маме признание и понимание ее чувств, а себе — признание того, что ты справилась. Твоя дочь сдала экзамены, поступила в вуз мечты, стала старостой группы, вписалась во множество активностей, переехала в общежитие. Но ты не можешь избавиться от ощущения бессмысленности собственной жизни, потому что то, что определяло тебя 18 лет, вдруг кончилось.
Отпустить ребенка — труднее, чем пережить банкротство
Возможно, я немного драматизирую от усталости — довольно сложно дались последние два года с зарабатыванием на репетиторов. Но — не поэтому ли у нас так мало настоящих взрослых, способных выстраивать гармоничные отношения, нести ответственность за собственное благополучие — не потому ли, что мы, взрослые, сами не прошли сепарацию от своих родителей? Может быть, поэтому нам сложно отпускать наших детей, доверять им их жизнь — потому что в нашем опыте не было момента, когда нам отдали нашу?
И мы подсознательно стремимся повлиять, удержать, сохранить — даже если умом понимаем, что не сможем — потому что нас самих съедает страх неопределенности? И это двойная неопределенность: «как мой ребенок справится с жизнью» и «как я сама справлюсь с жизнью, которая теперь будет строиться только вокруг меня»?
Я проходила банкротство, несколько раз меняла карьерные траектории, закрыла несколько проектов, которые были делом моей жизни, — но ничто из этого не сравнится с риском неопределенности при отпускании ребенка во взрослую самостоятельную жизнь.
Да, я понимаю, что мои функции на этом не закончились — я все еще моральная и финансовая поддержка. И мы точно будем дружны с моей дочерью, я ее люблю и буду с ней рядом. И да, я понимаю, что это этап, он закончится, мы адаптируемся, и я найду свой смысл. У меня для этого и психотерапевт, и антидепрессанты, и инфраструктура поддержки и заботы о себе: подруги, спорт, отпуска, массажи, духовные практики.
Самое болезненное для меня в этом сепарационном периоде — это встретиться со своими чувствами, которые я как будто бы прятала все эти годы, волевыми сверхусилиями двигаясь к цели и вкладываясь в смысл «быть хорошей матерью». Возможно, так не у всех и кто-то умеет жить в ладу с собой, выстраивая семейную систему с учетом своих интересов. Но для меня по-честному отпустить подростка жить свою жизнь оказалось очень сложной задачей. И да, все свои трудности я отнесла в терапию, потому что очень хочу прожить вторую половину жизни (ну, или сколько мне там будет еще дано) счастливым и реализованным человеком.
Я живу одна полтора месяца, и три дня назад уехала в отпуск к морю. Глядя на бушующие волны, подкатывающие к моим ногам, я наконец-то сформулировала тот смысл, который могу противопоставить страху неопределенности, парализующему меня. Этот смысл — любовь. Любовь к себе, к жизни, к миру. Мне хочется понять, как это, и научиться из этого жить.
Посмотрим, как у меня это получится. Наверняка займет много времени и сил — ровно столько, сколько нужно, чтобы стать окончательно взрослой и самостоятельной. Забавно, что это совпало с периодом, когда самостоятельную жизнь начал мой собственный ребенок. И здорово, что это вообще сформулировалось как смысл. Это дает надежду.
Комментарий от дочери. На самом деле, мы вместе ушли в поиски нового смысла. У нас в жизни часто совпадало, когда мы исследовали одно и то же. И вот это погружение в новый уровень осознанности — тоже наш новый общий этап.
Сепарация родителей: как отпустить ребенка?
Переходный возраст — не самый простой период в жизни. И подростков, и их родителей. Факт. Один из ведущих специалистов по вопросам воспитания и семейных отношений в Германии Ян-Уве Рогге написал книгу «Пубертат», в которой ответил на актуальные вопросы о взрослении и доступно описал процесс перестройки детского организма. С разрешения издательства «Литтлван» публикует фрагмент главы «Отпустить и поддержать», в которой автор показывает, как процесс сепарации происходит у родителей.
— Я хочу съехать, — говорит мне девятнадцатилетний Йозеф. — С меня хватит того, что происходит дома! Я люблю своих родителей. Но мы постоянно цапаемся из-за каких-то мелочей. Уборка. Пунктуальность. Помощь по дому и все такое! Меня это раздражает, не могу больше это выносить!
— Со мной все по-другому, — рассказывает Барбара, двадцать один год. — Я хочу жить со своим парнем. Просто попробовать. Так что я ночую то дома, то у него. Я то ребенок, то женщина. И эти постоянные метания очень утомляют. У меня нормальные отношения с мамой, но она очень беспокоится. Меня это потихоньку начинает доставать. Я знаю, что она желает мне добра. Но я хочу думать своей головой!
— Мы долго терпели друг друга, — делится девятнадцатилетний Яков. — Но теперь у меня свои интересы, а у родителей свои. Мы больше не уживаемся. Каждый идет своей дорогой. Думаю, если мы будем видеться реже, в какой-то момент нам удастся найти общий язык.
У подростков могут быть самые разные мотивы, чтобы хотеть вылететь из родительского гнезда: попробовать думать своей головой, проявлять самостоятельность, познать вкус свободы. Они хотят пожить с любимым, уйти от родительского контроля и самим нести груз ответственности, избежать постоянных трений, возникающих из-за пустяков, не мешаться. Многие подростки инстинктивно чувствуют, что ожесточенные конфликты влияют на их отношения с родителями и могут даже испортить их.
В высказываниях можно выделить еще один момент, который часто недооценивается: сепарация не означает полного разрешения проблем с родителями. Она скорее выявляет иной вид семейных отношений. Вы по-другому начинаете относиться друг к другу, устанавливаете новую связь. Оторваться друг от друга и в то же время быть объединенными особой связью — это две стороны одной медали. Иными словами, сепарация удается подросткам исключительно при условии эмоционально стабильной связи с родителями. Честные, основанные на взаимности партнерские отношения являются основой для самостоятельного поведения подростков, определяют их готовность взять на себя ответственность, начать искать себя.
Когда родители и подростки отрываются друг от друга, они одновременно сближаются — на качественно ином уровне, — по-другому определяя близость и расстояние, перестраивая границы. Это, в свою очередь, порождает более глубокое понимание друг друга и взаимное принятие.
Если родители воспринимают сепарацию как резкое окончание процесса воспитания, они тем самым сбивают с толку своего подрастающего ребенка, который трактует процесс как разрыв знакомых, привычных связей. Потому что, как бы яростно подростки ни подвергали сомнению ценность семейных традиций, их прекращение вызывает у них беспокойство и досаду.
Сын съехал, рассказывает мне Марайке Шен. Она была рада этому, но вдруг возникла проблема. Приближалось Рождество. Они с мужем договорились о том, что будут праздновать без сына. «Я решила отказаться от связанных с праздником ритуалов: никакой елки, только несколько еловых веток в вазе, никаких особых рождественских украшений. Я радовалась возможности сделать все по-другому!». И вдруг Макс вернулся домой. Когда он увидел пустую гостиную, он остолбенел!
— Что такое? Что здесь происходит? Нет елки? — удивился он.
— Я думала, ты не придешь, — ответила мама. — Да и вообще, в прошлом году ты только и делал, что ворчал: «Дурацкое Рождество! Какая скукота!».
Макс закатил грандиозный скандал и потребовал елку.
— Я за ней не поеду! Папа тоже! — мама стояла на своем.
— Тогда я сам ее срублю! — и Макс вышел. Купил елку на собственные деньги, украсил ее.
Мама усмехается: «Был удивительно душевный рождественский вечер. Максу вдруг понадобились традиции — я думала, мне все это приснилось. Он даже захотел сыграть колядки на пианино!».
Многие родители путают недовольство подростков по поводу ритуалов с их нежеланием иметь дело с заведенными правилами — и опрометчиво отказываются от полюбившихся привычек. А ведь конфликты, связанные с ритуалами, могут стать поводом для поиска иных смыслов, возможно, наполнения их новым содержанием.
Если же ритуалы удовлетворяют все потребности подростков, то их нужно придерживаться — неважно, в привычной или видоизмененной форме. Ритуалы символизируют собой надежность, знакомую атмосферу, в которую молодые люди любят снова погружаться после того, как уехали из родительского дома. Это их способ убедиться в принадлежности к семье.
— Я, кажется, понимаю, о чем вы говорите, — соглашается мать двух дочерей, которые теперь живут отдельно. — Я восприняла их уход как освобождение: с меня свалилась ответственность. Одна из девочек уже окончила университет, получила хорошее образование, другая пока еще учится. Я ими горжусь. И вот мне захотелось попробовать что-нибудь новенькое: не только быть матерью и за все отвечать. Мы говорили об этом, — она указала на мужа, сидящего рядом. — И кажется, нашли способ. Теперь я снова работаю секретаршей, на полставки!
— Мне все это далось непросто. Особенно когда от нас уехала наша вторая дочь. Это был конец всему, как будто что-то умерло. И я стал думать о том, чего недодал детям, что упустил. Я тогда очень много времени проводил на работе, не сильно занимался воспитанием. И вот девочки выросли — и уехали. А меня теперь гложет чувство вины. Я хотел наверстать упущенное. И понял, что так это не работает!
Отцам часто сепарация взрослеющих детей дается труднее, чем матерям. Когда дети уезжают из родительского дома, отцы воспринимают это как нечто негативное, сильнее переживают. Для них расставание — это настоящая потеря, которая, как им кажется, случается внезапно.
В переживаниях отцов можно выделить несколько пунктов, над которыми стоит поразмыслить.
Сепарация является непростым этапом и для матерей. Она переживается особенно болезненно, если происходит неожиданно, без каких-либо эмоциональных предпосылок. В некотором роде — как показывают мои наблюдения — женщины сталкиваются с опытом разделения по мере взросления детей, в повседневном общении с ними: когда те учатся ходить, идут в детский сад, школу, начинают общаться с друзьями. Мамам приходится чаще прощаться с детьми, некоторые уже не раз проливали слезы, переживая этот кризис.
Для женщин тоже существуют некоторые условия, помогающие пережить сепарацию более спокойно. Они смогут отпустить своих взрослеющих детей проще в следующих случаях:
«Не знаю, смогу ли я снова стать востребованным специалистом, — говорит Анита Беккер, мать двоих детей, которые поступили в университет и уехали из отчего дома. — Я, правда, уже прошла курсы переквалификации, но при нынешней ситуации на рынке труда найти работу будет трудно». «У меня те же сомнения, — замечает Регина Шрайбер. — Когда-то я была неплохой секретаршей, но не уверена, получится ли у меня сейчас. Тут не так все просто. Я, правда, уже окончила кое-какие курсы, но достаточно ли этого? Как мать я знала все свои сильные стороны. Но в профессии? Там же все время что-то меняется».
По своему опыту профессионального общения с матерями я знаю: те, кто в результате сепарации детей изменил свой образ жизни, остались очень довольны. Им удалось выстроить отношения со своими взрослеющими детьми. Несомненно, важно находить иные роли, ставить перед собой новый спектр задач, но многим женщинам сегодня это изменение жизненного уклада представляется очень сложным. Возвращение в профессию затрудняется не только большим числом безработных, но и страхом несоответствия возросшим требованиям.
В результате многие женщины отказываются от этой идеи, отступают перед лицом перемен и придерживаются прежней жизненной позиции. Нередко они продолжают цепляться за детей. Будучи неспособными отказаться от идеи материнства, они не могут отпустить своих взрослеющих сыновей и дочерей, перевести отношения на новый уровень. Фактически они остаются на уровне жизнеобеспечения, который уже не способен удовлетворить ни одну из сторон. А ведь в данной ситуации гораздо уместнее была бы близость на расстоянии, связь, предполагающая доверие и самостоятельность. Подросткам важны изменения — они находятся в движении, отправляются в путь.
И этому взрослые могут поучиться у своих детей-подростков: прокладывать новые маршруты, менять образ жизни и стиль поведения. Если родители и дети — а они не перестают быть таковыми даже после того, как вылетят из родительского гнезда, — пойдут каждый своей дорогой, то смогут снова сблизиться. При этом нельзя забывать: молодым людям, преследующим отныне свои цели, необходимо чувство локтя, родительского тепла и близости. Тесный контакт и сепарация не исключают друг друга, это части одного целого. Перестать воспитывать не значит перестать быть родителями. Оказание поддержки и содействие «большим» детям — задача на всю оставшуюся жизнь.
При этом процесс сепарации при одновременном оказании поддержки не лишен противоречий. Это непросто: перерезать пуповину и при этом обеспечить надежную опору. Испытывать смешанные чувства в таких ситуациях — нормально.
Сегодня Барбара Найсер уже бабушка. Она рассказывает свою историю.
— Мой сын Нико, которому сейчас почти тридцать лет, был довольно сложным подростком. Много пил, попадал в передряги, устраивал скандалы. Было сложно все это выносить. Я уже тогда задумывалась, насколько это связано со мной лично. Но не находила ответа. Чаще всего разные эксцессы происходили, когда мы с мужем отправлялись в отпуск. Нико тогда оставался дома. Я всегда предчувствовала что-нибудь плохое, когда мы уезжали.
Она тяжело вздыхает.
— У меня до сих пор сердце начинает колотиться как бешеное, когда я вспоминаю одну ситуацию. Сыну было тогда девятнадцать лет, мы с мужем ушли в поход. И вот как-то поздно вечером мы получили известие, что с Нико случилась беда и его жизнь находится в опасности. Его шансы на выживание были очень малы. Мы были в шоке. Я не находила себе места, хотела сразу поехать к нему, но это оказалось невозможно: дело было ночью, мы направлялись к гостинице в соседней долине. Когда муж позвонил в больницу, то, что он услышал, звучало несколько обнадеживающе, хотя Нико все еще боролся за жизнь. Мы с мужем пошли в ближайшую часовню, зажгли свечу и помолились. И стали говорить о нашем сыне.
Барбара начинает плакать.
— Эта боль сидит так глубоко. Это был один из самых страшных моментов в моей жизни. Почти такой же болезненный, как его рождение. Это и было его второе рождение. Как я уже сказала, мы стали разговаривать о сыне. Мы прощались с нашим ребенком! Я как будто отпустила его в ту ночь. Мы с мужем крепко обнялись, прижались поплотнее друг к другу. По крайней мере, у нас были мы и наша чудесная память о Нико. Держась за руки, мы задавались вопросом, были ли мы справедливы к нашему сыну. Он хотел идти своим путем, хотел, чтобы мы поддерживали его начинания, а не душили своей заботой, — она глубоко вздыхает. — Слава богу, Нико тогда выжил. Он быстро поправился. Через несколько дней я поговорила с ним в больнице и рассказала о том вечере в часовне, о своих чувствах. Он взял меня за руку и сказал: «Я могу о себе позаботиться, мам!» Больше с ним ничего такого не случалось.
— И как вы себе это объясняете? — спрашиваю я.
— Наша невидимая связь в момент исчезла, — не раздумывая отвечает она.
— Что вы имеете в виду?
— Мне кажется, я очень злилась на него за то, что он вдруг самовольно уехал от нас. Я ведь так много сделала для него. А он оказался таким неблагодарным. Каким-то образом я, видно, хотела показать ему, что он без меня не сможет. Что я ему нужна. Что буду всегда рядом. Что бы ни происходило.
— И поэтому постоянно что-то и происходило. Но именно то, чего я так опасалась! — Она делает паузу. — В ту ночь я так отчетливо почувствовала, сколько всего он мне дал, и я не потеряю это, даже если он… — Она подбирает слово. — Если я вдруг больше никогда его не увижу. Я бы и тогда смогла отпустить его. Его конец не был бы моим концом. Я бы продолжала жить с мужем. Как бы жестоко это ни звучало. Наверное, мне нужно было пройти через эту долину слез, чтобы отпустить его.
Прощание с активным родительством не всегда протекает так драматично. Но однозначно причиняет боль и родителям, и подросткам. Чем откровеннее вы выражаете свои чувства, тем точнее можете их описать и тем проще с ними справиться. Для родителей: не пытайтесь нагнать то, что вы упустили, задним числом. Научитесь признавать свою вину! Говорите об этом с детьми — они умеют прощать. Сохраняйте баланс между доверием к себе и ненавязчивым, аккуратным интересом к своим детям, который показывает: когда понадобится, я буду рядом!
Этот баланс близости и расстояния нужно постоянно находить заново, его нельзя выработать раз и навсегда. Работа над отношениями в парадигме «родители — подростки» — задача, которую придется решать всю жизнь. Это постоянный вызов — вы то ближе, то дальше. Родители и дети (коими они для своих пап и мам навсегда останутся) поддерживают связь, не будучи связанными по рукам и ногам.